Власть, государство и элиты в современном обществе: Сб. научных трудов / Под ред. А.В. Дуки, В.П. Мохова. Пермь: Пермский государственный технический университет, 2005. С. 161-184.

1. Структурная власть бизнеса в политике: общая характеристика.

В капиталистическом обществе бизнесмены имеют возможность влиять на политику государственной элиты различными способами. Политическую власть бизнеса можно разделить на интенциональную и структурную, в зависимости от того, предполагает ли ее реализация необходимость сознательного, намеренного участия бизнесменов в политической жизни. Среди важнейших способов осуществления интенциональной власти – лоббизм, финансирование политических партий и кандидатов, рекрутирование бизнесменов на ключевые посты в государственном аппарате. Исследователи политики часто ограничиваются анализом именно этих, намеренных форм влияния. Между тем, кроме интенциональной, существует также и структурная власть капитала, сущность которой вскрыта в работах таких авторов, как Ч. Линдблом, К. Оффе, Ф. Блок, К. Стоун[1].
В основе структурной власти бизнесменов лежит то обстоятельство, что государственная элита при капитализме объективно зависит от экономики, с точки зрения своих материальных возможностей (через механизмы налогообложения и заимствования) и легитимности (ибо состояние экономики, влияя на качество жизни населения, в значительной мере, определяет отношение граждан к правительству). Руководители государства заинтересованы в том, чтобы экономика развивалась успешно, ибо экономический кризис и его негативные последствия (рост безработицы, снижение уровня жизни населения), вероятно, подорвут их бюджетные возможности и популярность среди избирателей. Но положение дел в рыночной экономике определяется, в первую очередь, не директивами государственной власти, а инвестиционными и другими ориентированными на получение прибыли решениями бизнесменов. Если бизнесмены считают, что условия для предпринимательской деятельности неблагоприятны и невыгодны, они могут сократить инвестиции, производство и занятость, что чревато негативными последствиями для политических лидеров. Заинтересованность государственной элиты в том, чтобы бизнесмены инвестировали и производили, предрасполагает ее к тому, чтобы содействовать обеспечению благоприятных условий для бизнеса, систематически учитывая его интересы в своей политике и воздерживаясь от таких шагов, которые могли бы серьезно ухудшить «деловой климат».

<162>

Таким образом, господствующая позиция в экономике ставит бизнесменов привилегированную политическую позицию, давая им уникальную возможность контролировать государственную политику не только в качестве активных и сознательных участников собственно политического процесса, но и в качестве инвесторов. Такой контроль представляет собой структурную власть, поскольку, во-первых, вытекает из объективной, присущей капиталистическим полиархиям, зависимости государственной элиты от экономики, и, во-вторых, не имеет намеренного характера, а скорее является побочным продуктом частных инвестиционных решений, принимаемых массой предпринимателей, в расчете на прибыль.

2. Интернационализация экономики, рост мобильности капитала и усиление структурной власти бизнеса над государственной элитой.

Структурная власть бизнесменов в отношении национальных государственных элит не является постоянной величиной. Сила ее определяется рядом факторов, среди которых важнейшим является уровень международной мобильности капитала, т.е. его способности перемещаться через границы государств в поисках наилучших условий для накопления. Действительно, структурная власть бизнесменов основывается на их способности отказаться от инвестиций в экономику данной страны, изъять из нее капитал и, таким образом, «наказать», хотя и не намеренно, правительство, если оно не обеспечивает благоприятных условий для предпринимательства или, тем более, подрывает их. Но если капитал интернационально немобилен или его можно переместить из одной страны в другие только с запретительно-высокими издержками, тогда «наказать» государство за «неблагоразумную» политику весьма затруднительно, ибо отказ от вложения капитала в экономику данной страны будет означать отказ от его инвестирования вообще. Если, напротив, капитал высокомобилен, если у капиталистов существует реальный выбор того, в каких политических юрисдикциях заниматься предпринимательством, в какие страны вкладывать капитал, то возможность применения санкций облегчается. Словом, при прочих равных условиях, чем мобильнее капитал, чем шире у капиталистов выбор мест для инвестирования, чем больше у них возможностей оперативно, с относительно низкими издержками и в больших объемах перемещать капитал из одних стран в другие, тем выше возможность применения ими негативных (или, напротив, позитивных) санкций к политическим властям, тем сильнее их структурная власть и тем меньше у государственной элиты пространства для маневра по отношению к бизнесу.
Между тем, уровни мобильности капитала (а, следовательно, при прочих равных условиях, и его структурной власти) исторически непостоянны. Они были сравнительно высоки в начале XX века, затем в период между двумя мировыми войнами, когда усилилась национальная

<163>

экономическая замкнутость, и правительства ввели существенные ограничения на движение капитала через границы, мобильность его снизилась. Однако в последние несколько десятилетий (1970-90-е годы) наблюдается существенный рост международной мобильности капитала. Этот рост является одним из важнейших проявлений процесса мировой экономической интеграции (обычно называемого глобализацией или интернационализацией) и происходит в неразрывной связи с основными его аспектами, такими как формирование и экспансия международных финансовых рынков, подъем ТНК, развитие международной торговли и пр. Он обусловлен целым рядом причин, среди которых бурный прогресс в развитии средств коммуникации и информационных технологий; политика правительств, которые провели либерализацию контроля над капиталом, ослабив или отменив многие правовые и технические ограничения на его движение через границы; появление новых финансовых инструментов, облегчающих трансграничные потоки капитала, и пр.
Международную мобильность капитала как его потенциал, способность пересекать границы следует отличать от актуальных трансграничных потоков капитала. Как отмечает Д. Эндрюс, «важно признать, что эта способность капитала пересекать международные границы может не проявляться в каждый данный момент, в силу относительного отсутствия прибыльных побуждений, вытекающих из различных уровней ожидаемого дохода в различных государствах»[2]. Впрочем, и актуальная мобильность капитала также чрезвычайно возросла в последнее время. Об этом свидетельствует резкое повышение роли международных, прямых и портфельных, инвестиций в экономической жизни большинства стран мира. Так, по данным, приводимым Г. Шварцем[3], объем размещенных международных бондов утроился в 1980-е годы. В 1995 году в 18 стран-членов ОЭСР портфельные инвестиции составляли, в среднем, 29% ВВП, тогда как в 1970 году – только около 4%[4]. В 1998 году приток прямых иностранных инвестиций составил около 11% образования валового внутреннего капитала в мире, тогда как в 1980 году этот показатель не превышал 3%-ов[5]; доля таких инвестиций в ВВП развитых стран возросла с начала 1980-х по середину 1990-х годов в три раза[6].
Конечно, следует отметить, что международная мобильность капитала и сегодня имеет довольно ограниченный характер, как, впрочем, и сама экономическая интеграция. Неверно, что, как утверждают некоторые авторы[7], человечество уже стоит на пороге «безграничного мира», подлинно глобальной, мировой экономики, в которой растворены национальные экономики, а капитал почти «совершенно» мобилен. Во-первых, национальные экономические сети все еще преобладают: основную роль в экономиках большинства стран продолжают играть не высокомобильные транснациональные компании, а ориентированные исключительно на национальный рынок предприятия, мобильность которых весьма

<164>

ограниченна[8]. Во-вторых, мобильность капитала носит, по преимуществу региональный и блоковый характер: основная масса, порядка 70%, иностранных инвестиций, направляется из одних развитых стран в другие, а не в развивающиеся государства[9]).
Тем не менее, существенный рост мобильности капитала, а, следовательно, и лежащей в основе его структурной власти способности капиталистов «наказывать» правительства, изымая из экономики капитал, в последние десятилетия неоспорим. В нынешних условиях неблагоприятная с точки зрения бизнесменов политика может спровоцировать особенно значительный, быстрый и пагубный для экономики отток капитала из страны. Наиболее оперативно способны отреагировать глобальные финансовые рынки. Как пишет С. Белл, «ключевой «передаточный механизм» между рыночными предпочтениями и правительственной политикой заключается в структурной власти финансовых интересов, особенно в способности рынков определять стоимость валюты и цену и доступность капитала, в основе которой лежит возможность финансовых интересов немедленно перемещать крупные массы капитала через границы…»[10]. Сегодня, как отмечает П. Эванс, «любое государство, проводящее политику, которую частные финансовые интересы считают «неблагоразумной», будет наказано, видя, как снижается стоимость его валюты и сокращается его доступ к капиталу»[11].
Однако достаточно быстрая негативная реакция на неблагоприятную с точки зрения капиталистов политику может последовать не только от финансового, но и от мобильного производственного капитала. Транснациональным корпорациям (ТНК), чей подъем является одной из важнейших характеристик интернационализации, легче, чем обычным, ориентированным на один, национальный рынок компаниям, «выходить» из экономики той страны, в которой складывается неблагоприятные условия для накопления капитала. Располагая широкой филиальной сетью во многих странах мира, обладая информацией о политико-экономических условиях в различных государствах, ТНК могут относительно быстро и с небольшими издержками перемещать производство и капитал в наиболее выгодную для ведения бизнеса среду. Причем независимо от того, как часто ТНК в реальности прибегают к таким действиям, сама их возможность способна оказывать дисциплинирующее воздействие на национальные правительства.
В общем, вследствие интернационализации и роста мобильности капитала существенно расширяются возможности капиталистов «выходить» из неблагоприятной для накопления политико-экономической среды и, таким образом, «наказывать» соответствующие правительства. С другой стороны, растут возможности собственников капитала «вознаграждать» государства, проводящие «разумную» политику, щедро инвестируя в их экономику. В этой ситуации, государственные элиты втягиваются конкурентную борьбу друг с другом за привлечение и удержание капитала, за инвестиции. Как

<165>

отмечает Д. Андерхилл, «государства теперь конкурируют за привлечение капитала и экономической активности с тем, чтобы достигать цели своего экономического развития…»[12].. По словам С. Стрейндж, «в наши дни государства … соперничают за доли участия в мировом рынке и за иностранный капитал с тем, чтобы реализовать свои «национальные» интересы»[13]. Конкуренция за мобильный капитал повышает восприимчивость правительств к его интересам, подталкивает их к тому, чтобы приспосабливать свою политику к задаче создания и/или поддержания «благоприятного инвестиционного климата», усиливает структурную власть капиталистов.

3. Политическая реакция государственных элит на рост мобильности и структурной власти капитала: демонтаж «социального государства»?

Как именно изменяется политика государственных элит развитых капиталистических стран в условиях растущей мобильности и структурной власти капитала, как они реагируют на усилившуюся угрозу «бегства капиталов» и необходимость конкурировать за инвестиции? В данной статье мы попытаемся ответить на этот вопрос на примере одного из важнейших аспектов государственной деятельности – социальной политики. Это особенно интересно, учитывая, что в последние десятилетия практически во всех западных обществах «социальное государство» подверглось существенному реформированию, которое сопровождалось острым политическим противоборством.
Государства развитых капиталистических стран часто называют «социальными», имея в виду, прежде всего, то, что они поддерживают разветвленную и сравнительно щедрую систему социальной защиты и обеспечения своих граждан. Государства реализуют разнообразные программы в области здравоохранения, образования и профессиональной переподготовки, поддерживая соответствующую инфраструктуру; обеспечивают безработных, инвалидов и пенсионеров; оказывают различную помощь бедным слоям населения и пр. Социальная политика, принося реальные выгоды трудящимся, вместе с тем играет важнейшую роль в воспроизводстве капитализма. Во-первых, «социальное государство» содействует воспроизводству рабочей силы, поддерживая ряд необходимых для него условий, которые сам капитал, в силу ограниченного, мотивированного прибылью характера своей деятельности, в полной мере обеспечить не может. Во-вторых, социальная политика, смягчая негативные социальные экстерналии рынков, защищая, хотя бы отчасти, трудящихся от превратностей капитализма, политически умиротворяет их, смягчает классовый конфликт, поддерживает необходимую для накопления общественную стабильность.

<166>

Корни «социального государства» уходят в XIX век, но в современном виде система социальной защиты сложилась в 1950-начале 70-х годов. В этот период, который Д. Ругги назвал эпохой «укорененного либерализма», государственная власть проводила двойственную политику. Ругги писал, что «послевоенный международный экономический порядок основывался на великом внутреннем договоре: общества просили принять изменения и нарушения, сопровождающие международную либерализацию, но государство обещало смягчать эти эффекты посредством своих вновь приобретенных ролей в экономической и социальной политике»[14]. Государство, с одной стороны, содействовало развитию международных рынков и транснационального капитала, а с другой стороны, посредством, в частности, социальной политики защищало трудящихся от негативных последствий экономической интеграции. Государственная элита, таким образом, в своей политике маневрировала, искала компромисс «между двумя различными наборами обязательств – теми, которые исходили от капитала, требовавшего свободы движения и доступа к рынкам, и теми, которые исходили от граждан, требовавшими возможностей занятости и социальных гарантий»[15].. Бизнесмены вынуждены были мириться с такой политикой, поскольку мобильность капитала была относительно невелика, и возможности «выхода» для капиталистов были весьма ограниченны.
Однако, по мнению многих авторов, резкий рост мобильности и власти капитала в последние два-три десятилетия радикально изменил политику государственных элит в социальной сфере. Возросшая угроза бегства капиталов и необходимость конкурировать за инвестиции привели к смене «формы государства»: на место «социального государства» пришло «конкурентное государство» (П. Керни[16]) или «государство национальной конкурентоспособности» (И. Хирш[17]). Согласно М. Ньюфилду, специфика такого государства – в том, что «оно не признает никаких иных обязательств, кроме обязательств перед капиталом. Его задача больше не заключается в том, чтобы быть посредником между конфликтующими потребностями капитала и своих граждан, но скорее в том, чтобы принуждать своих граждан … приспосабливать свои потребности и поведение к императивам глобальной конкуренции»[18]. Государственная элита больше не ищет компромисса между интересами труда и капитала, а приспосабливает свою политику исключительно к интересам международных инвесторов. Как утверждает Кокс, государство «становится: агентством для приспособления национальных экономических практик и политики к ощущаемым потребностям глобальной экономики», «приводным ремнем от глобальной экономики к национальной, там, где прежде оно действовало как бастион, защищающий внутреннее благосостояние от внешних потрясений»[19].
Утверждается, что, стремясь обеспечить инвестиционную привлекательность национальных экономик, государственные элиты в последние десятилетия начали «демонтаж» системы социального

<167>

обеспечения, которая, предполагая высокие налоги и/или большие бюджетные дефициты и государственные долги, отпугивает мобильный капитал. Как, например, утверждает Д. Грей, «социальные рыночные системы вынуждены прогрессивно демонтировать себя, так чтобы они могли конкурировать на более равных условиях с экономиками, в которых природоохранные, социальные и трудовые издержки являются самыми низкими»[20]. Эта «игра на понижение» в социальной политике, в конечном счете, ведет к тому, что государства конвергируют вокруг «наименьшего общего знаменателя», т.е. остаточной системы социальной защиты. Комментируя данную точку зрения, К. Пирсон, отмечает, что «в своей наиболее строгой и резкой форме, логика глобализации, кажется, делает невозможным что-то большее, чем самая рудиментарная система социального обеспечения. Если когда-нибудь гипер-глобализации суждено осуществиться, мы все должны окончить режимом социальной защиты Чада, с одним светлым моментом, состоящим в том, что в условиях сверхмобильности факторов производства, экономика Чада росла бы лихорадочно, поскольку она реализовывала бы все свои конкурентные преимущества»[21]..
Насколько верна описанная выше точка зрения о разрушительных последствиях роста мобильности и структурной власти капитала для «социального государства»? Посмотрим сначала, согласуются ли мрачные прогнозы относительно нынешних тенденций эволюции и вообще судьбы «социального государства» с реальным паттерном социальной политики, проводимой государственными элитами развитых обществ в последние десятилетия. Надо сказать, что хотя мобильность капитала существенно возросла, в западных странах с наиболее развитой и щедрой социальной политикой не наблюдается того, что можно было бы обоснованно назвать отменой «социального государства». Напротив, в последние десятилетия в большинстве стран отмечался рост системы социального обеспечения, с точки зрения, как расходов, так и количества бенефициариев. Так, например, по данным, приводимым П. Тэйлором-Губи[22], доля социальных расходов в ВВП с 1984 по 1997 года возросла практически во всех странах членах ЕС (за исключением Ирландии, Бельгии и Нидерландов), и составила в среднем 23.3% в 1997 году, по сравнению с 20.7% в 1984 году. Тенденцию роста социальных расходов по отношению к ВВП подтверждают и данные Б. Бургуна[23], согласно которым доля социальных расходов в ВВП, в среднем по странам-членам ОЭСР, возросла за период с 1980 по 1995 год с 19,5 до 24%, причем небольшое сокращение было зафиксировано только в Нидерландах. Общий рост социальных расходов в развитых странах закономерен и связан, прежде всего, с тенденциями старения населения и увеличения безработицы. В этих условиях установленные ранее социальные права (например, на получение пенсий и пособий по безработице) автоматически ведут к росту числа клиентов «социального государства» и расходов на их обеспечение.

<168>

Таким образом, слухи о скорой и неизбежной смерти «социального государства» сильно преувеличены: разветвленные и высокозатратные системы социального обеспечения сохраняются и, по всей видимости, будут существовать в западных обществах в обозримом будущем. Этот факт, однако, не должен порождать чрезмерного оптимизма относительно судьбы социальной защиты. В последние десятилетия «социальное государство» в развитых капиталистических обществах, действительно, испытывает серьезные трудности, а «игра на понижение» в социальной политике – далеко не просто миф. Начиная примерно с 1980-х годов (в отличие от первых трех послевоенных десятилетий) практически во всех развитых странах лейтмотивом социальной политики правительств стало стремление к «постоянной экономии» (термин П. Пирсона[24]), к ограничению и сокращению затрат. С этой целью государственные элиты предприняли ряд реформ[25]. Сокращались размеры социальных выплат, ужесточались условия доступа к социальным услугам, уменьшалась доля публичного участия в пенсионном обеспечении и здравоохранении, поощрялось привлечение частного капитала, иногда отменялись даже целые социальные программы. Общим эффектом подобных мероприятий стало более или менее существенное снижение той степени, в которой государство защищает своих граждан от рыночной стихии. Как отмечает Д. Боноли, «краткий обзор изменений в социальной политике в Европе за последние 10 лет или вроде того, показывает доминирование сокращения как главной темы реформ. В некоторых случаях сокращения воздействуют на сам уровень пособий (компенсация по безработице), в некоторых других, подрывается гарантированность, связанная с государственным обеспечением (пенсии). Обе эти тенденции конституируют снижение степени, в которой государство защищает граждан от рыночных сил. В этом отношении их можно квалифицировать как сокращение»[26].
В ряде стран сокращения и урезания в социальных правах, пособиях и услугах носили довольно радикальный характер и были идеологически (с точки зрения неолиберальной доктрины) мотивированы (например, в США при Р. Рейгане, Великобритании при М. Тэтчер и Д. Мейджоре, Новой Зеландии при консервативном правительстве). Причем в последних двух странах трансформировался сам «режим социального государства»: произошел переход от государств, «обеспечивавших гарантии базового дохода», к подлинно либеральным, т.е. остаточным «социальным государствам», наподобие США[27]. В целом, однако, меры по сокращению социальной защиты, хотя и были универсальны, но имели в большинстве стран ограниченный характер (редко аннулировались целые социальные программы, чаще уменьшались размеры социальных выплат, ужесточались условия их получения и пр.). Как следствие, при постоянном и быстром увеличении числа клиентов «социального государства» умеренные сокращения и откаты назад, касающиеся тех или иных социальных программ, не привели к общему снижению уровня расходов, хотя и внесли вклад в

<169>

существенное замедление их роста[28]. Как отмечает К. Пирсон, «рост размера публичного сектора был только ограничен и, определенно, учитывая потребность в публичных услугах, особенно среди стареющего населения, это можно рассматривать как снижение уровня социальной защиты»[29].
Итак, хотя наблюдаемый в условиях роста мобильности и структурной власти капитала паттерн социальной политики и не показывает тех разрушительных, гибельных тенденций, которые прогнозируют некоторые авторы, кризисная, нисходящая динамика в эволюции системы социальной защиты все же существует. Какова, однако, связь между этими тенденциями в социальной политике государственных элит развитых стран и ростом мобильности капитала и структурной власти капитала?

4. Основные аспекты негативного влияния роста мобильности и структурной власти капитала на «социальное государство».

Многие ученые, т.н. «скептики глобализации» (например, Т. Иверсен и Т. Гусак, Э. Хьюбер, Д. Стефенс, Ш. Квист и М. Джагер)[30], считают, что интернационализация капитализма и ее корреляты (рост мобильности капитала, дерегулирование финансовых рынков, торговая открытость и пр.) вообще не оказывают существенного влияния на социальную политику в развитых капиталистических обществах. Решающая роль приписывается другим, «внутренним», факторам, таким как старение населения, рост и высокий уровень структурной безработицы, деиндустриализация, замедление темпов экономического роста, а также своеобразие политических институтов и организаций различных стран (тип избирательной системы, характер политического представительства интересов, структура и традиции институтов самого «социального государства» и пр.). Хотя рост мобильности и структурной власти капитала, вероятно, и в самом деле не несет главной ответственности за нынешнее состояние и тенденции развития «социальных государств», тем не менее, определенная и весьма существенная связь между этими явлениями, представляется правдоподобной. Рост мобильности и структурной власти капитала оказывает существенное негативное влияние на развитие «социального государства», на способность государственных элит защищать граждан от рыночных потрясений, и может подталкивать их к «игре на понижение» в социальной политике, в двух основных отношениях, которые мы подробно рассмотрим ниже.

4.1. Мобильность капитала, налоговая конкуренция и социальная политика.

Рост мобильности капитала негативно влияет на «социальное государство» постольку, поскольку ограничивает способность правительств повышать налоги на капитал и, напротив, подталкивает их к снижению налогового бремени. Таким образом, сокращаются возможности

<170>

государственной элиты извлекать посредством налогообложения доходы, необходимые для социального обеспечения граждан.
Согласно т.н. «теории налоговой конкуренции» рост мобильности и структурной власти капитал наносит смертельный удар по способности правительств облагать капитал налогом. Утверждается, что государства конкурируют друг с другом за мобильный капитал посредством снижения налогов, что в конечном итоге, может привести к падению налоговых ставок до «наименьшего общего знаменателя», т.е. нуля. Это, в свою очередь, как полагает ряд авторов[31], подрывает способность государства финансировать социальные программы, и заставляет его демонтировать систему социальной защиты. В этих утверждениях есть доля истины. Действительно, как показывает ряд исследований, инвестиционная политика фирм весьма восприимчива к их налогообложению, и мобильный капитал, при прочих равных условиях, будет склонен покидать страны с более высокими налогами, что может вызвать «игру на понижение» в налоговой политике. И все же не следует преувеличивать того негативного влияния, которое рост мобильности капитала оказывает на способность государства посредством налогообложения извлекать доходы, необходимые для поддержания и развития системы социального обеспечения.
Во-первых, хотя целый ряд исследований[32] подтверждает тенденцию к понижению налогов на капитал вследствие роста его мобильности в последние десятилетия (хотя есть и противоположная точка зрения[33]), в целом, падение не было слишком резким, и утрата государством способности облагать капитал налогом не стоит на повестке дня. Ряд факторов сдерживают и ограничивают «игру на понижение» в налогообложении капитала. Это и все еще весьма ограниченный характер мобильности капитала (основная масса капитала сосредоточена в руках «национальных» фирм, у которых возможности выхода из неблагоприятного налогового климата невелики), и способность государств совместными усилиями, в известной мере, противодействовать налоговой конкуренции. Но, самое главное, налоги - не единственная детерминанта инвестиционного климата; существует масса других привлекательных для мобильного капитала условий накопления, ряд из которых считаются капиталистами более значимыми, чем низкие налоги. И важно то, что многие из этих условий, такие как развитая инфраструктура, квалифицированная рабочая сила, социальная стабильность и пр., могут быть позитивно связаны с высокими налогами, т.е. могут обеспечиваться государством за счет налогов. Это значит, что, хотя, при прочих равных условиях, капитал будет уходить из стран с высокими налогами, но поскольку прочие, неналоговые детерминанты инвестиционного климата обычно не одинаковы в разных странах, то возможна и другая ситуация. Капиталисты могут и не покидать страны с высокими налогами, если этот недостаток компенсируется рядом преимуществ, например, более развитой инфраструктурой, более

<171>

квалифицированной рабочей силой или большей политической стабильностью. Это дает государственных элитам в странах с такими преимуществами определенное пространство для маневра в налоговой сфере и возможность, в некоторой степени, избегать «игры на понижение»; сильное сокращение налогов может быть даже нежелательным, если оно подорвет другие условия накопления.
Во-вторых, сами по себе проблемы с налогообложением капитала в условиях роста его структурной власти не обязательно ведут к разрушению налоговой основы «социального государства». Ведь налоги на капитал не единственный вид налога, с помощью которого государственные элиты извлекают свои доходы. Правительства облагают налогом и такие относительно немобильные факторы, как труд и потребление. И надо сказать, что, стремясь поддержать и увеличить свои доходы, в условиях снижения налогов на капитал, правительства в последние десятилетия склонны были перемещать налоговое бремя на относительно немобильные факторы, прежде всего труд, налоги на который существенно повысились[34]. Впрочем, возможности такого замещения, конечно, ограниченны, ибо рост налогов на труд и на потребление способствует росту безработицы и теневой экономики[35].
В общем, хотя рост мобильности капитала, несомненно, создает определенные и существенные проблемы с его налогообложением, слухи о разрушении налоговой базы «социального государства» сильно преувеличены. В действительности, в развитых странах абсолютная сумма всех налоговых поступлений в государственные бюджеты возросла, а их доля в ВВП не сократилась в последние десятилетия. Таким образом, вопреки мрачным пророчествам, с точки зрения налогов условий для «демонтажа» социального государства не сложилось. Тем не менее, определенные проблемы возникли. Налоговая конкуренция и «игра на понижение» в налогообложении капитала способствовали тому, что хотя доля налоговых поступлений в ВВП и не снизилась, она и не возросла существенно в последнее время. По сути дела, «среднее общее налоговое соотношение 18 наиболее развитых (и крупнейших) стран ОЭСР переживало стагнацию с середины 1980-х годов, и не поспевало за растущими публичными расходами»[36]. Указанное положение с налоговыми доходами, несомненно, ограничивает возможности государственных элит расходовать вообще и на социальные нужды, в частности, а, значит, и развивать систему социального обеспечения граждан. Как отмечают западноевропейские исследователи, хотя «налоговая конкуренция не является главной причиной проблем с финансирования социального государства. Но она явно ограничила политические реакции, делая некоторые формы получения дохода более дорогостоящими…»[37]. Причем надо иметь в виду то, что стагнация налоговых доходов имеет место в то время, когда потребности в социальной защите, а значит, и в социальных расходах, постоянно растут (в силу

<172>

старения населения, увеличения безработицы и пр.). Неудивительно, поэтому, что в этих условиях правительства, чтобы «свести концы с концами», стремятся ограничить рост социальных расходов, посредством сокращения размеров социальных выплат, ужесточения условий их получения и других непопулярных мер, т.е. путем «игры на понижение» в социальной политике.

4.2. Власть финансовых рынков, государственные расходы и социальная политика.

Рост мобильности и структурной власти капитала негативно влияет на развитие «социального государства», ибо сокращает возможности правительств увеличивать государственные расходы, проводя расширительную бюджетно-финансовую политику, и, напротив, подталкивает их к ограничению и уменьшению своих трат.
Владельцы наиболее мобильного, финансового капитала склонны реагировать негативно на расширительную, связанную с ростом государственных расходов, бюджетную политику, если она предполагает крупные и растущие бюджетные дефициты, крупный государственный долг и/или высокие уровни инфляции. Участники международных финансовых рынков наказывают правительства за такой курс, налагая на них санкции. Это может не выражаться непосредственно в виде бегства капиталов, но чаще всего проявляется в нестабильности и снижении валютного курса и в наложении финансовыми рынками премии на процентные ставки по долговым обязательствам правительства в ожидании будущей инфляции. Все это может иметь серьезные негативные последствия для экономического развития страны, отрицательно сказываясь на инвестировании, производстве и занятости.
Конечно, финансовые рынки не будут реагировать негативно на расширительные политики, если высокие и растущие государственные расходы обеспечиваются ростом доходов государства, а не бюджетного дефицита и государственного долга. Как отмечает Л. Вейсс, «бегство капитала является более вероятным последствием, когда правительства выбирают оплачивать более высокие расходы посредством заимствования, скорее, чем сбора новых налогов»[38]. Однако как было показано выше, интернационализация и рост мобильности капитала (а также ряд других факторов) существенно ограничили способность правительств повышать налоги и, таким образом, прочнее связали расширительные политики с ростом бюджетного дефицита и государственного долга, вызывающим беспокойство финансовых рынков. Наказывая такую политику, финансовые рынки предпочитают и вознаграждают рестриктивную (ограничивающую и сокращающую государственные расходы) стратегию, направленную на достижение стабильно низких уровней инфляции, максимально бездефицитного, сбалансированного бюджета при умеренном государственном долге. Таким образом, финансовые рынки подталкивают

<173>

правительства к тому, чтобы экономить, ограничивая или даже сокращая государственные и, в частности, социальные, расходы.
Не следует, впрочем, преувеличивать, тем более, абсолютизировать власть финансовых рынков и их негативное влияние на государственные и, в частности, социальные расходы. По крайней мере, в отношении развитых капиталистических стран, некорректно утверждать, что международная финансовая интеграция надевает на государственные элиты «смирительную рубашку» финансовой дисциплины, приводит к «диктатуре финансовых рынков» (Ф. Блок[39]), полностью исключая возможность расширительной бюджетно-финансовой политики. Вообще, как отмечает К. Пирсон, «глобализация лучше понимается не в терминах политик, которые она или «разрешает», или «запрещает», но в терминах тех изменений, которые она вносит в структуру издержек и возможностей для различных акторов»[40]. Международная финансовая интеграция и рост мобильности финансового капитала не «запретили» расширительной политики, но существенно повысили издержки ее проведения, сделали ее более «дорогостоящей», заставляя правительства «платить» за нее в виде высоких процентных ставок, необходимости использовать валютные резервы для поддержания курса валюты и пр. Д. Перратон и его коллеги пишут: «скорее, чем навязывая определенные политики национальным правительствам, глобальные финансовые рынки существенно изменили издержки, связанные с определенными политиками и инструментами, через свое воздействие на процентные ставки и движения валютных курсов»[41].
Пока бюджетные дефициты и/или уровни инфляции не слишком высоки, правительство может позволить себе увеличивать расходы, включая социальные траты, не вызывая сильной негативной реакции рынков и разрушительных последствий для экономики. Как отмечает Л. Вейсс, «факты свидетельствуют о том, что правительственный долг должен быть очень высоким для того, чтобы ощущалось негативное влияние на политику. Это показывает, что есть существенное пространство для расширительной бюджетной политики перед тем, как наступают давления»[42]. И, действительно, эмпирические исследования, проведенные, например, Д. Гарреттом[43], что в 1980-е годы социал-демократические партии, особенно склонные к развитию «социального государства», проводили более расширительную политику, допускали большие бюджетные дефициты и уровни инфляции, чем правые партии, «платя» за это более высокими процентными ставками. Однако в 1990-е годы, в условиях рецессии и роста мобильности капитала, общий сдвиг к рестриктивной политике усилился, и партийные различия ослабли[44].
Как бы то ни было, при достаточно высоком бюджетном дефиците и/или уровне инфляции рост расходов становится слишком «дорогостоящим», чреватым массовым оттоком капиталов, валютной дестабилизацией и пр., и правительства обычно вынуждены не просто

<174>

ограничивать, но и более или менее существенно расходы, включая затраты на социальное обеспечение. Д. Сванк отмечает: «открытость международным рынкам капитала <…> не делает необходимым существенное сокращение социального государства при умеренных уровнях бюджетной несбалансированности; когда бюджетных дефицитов не существует, некоторое расширение социальной защиты возможно даже в контексте международной мобильности капитала. Однако когда дефициты становятся высокими, мобильность капитала вызывает сокращения социальных усилий»[45]. Именно с такими проблемами, например, ныне сталкиваются правительства Франции и Германии, вынужденные, ради сокращения высоких бюджетных дефицитов, предпринимать непопулярные социальные реформы.

Итак, рост мобильности и структурной власти капитала, действительно, оказывает значимое негативное влияние на возможности государственных элит поддерживать и развивать систему социальной защиты. Во-первых, он сокращает способность правительств облагать капитал налогом и, таким образом, извлекать доходы, необходимые для финансирования социальной защиты и, во-вторых, ограничивает их возможности увеличивать свои расходы за счет роста бюджетных дефицитов и инфляции, подталкивая к экономии ради обеспечения сбалансированного бюджета и низкой инфляции. В последние десятилетия эти давления были достаточно существенны для того, чтобы, наряду другими факторами, обусловить доминирование на политической повестке темы ограничения и сокращения социальных расходов и заставить правительства предпринять ограниченные реформы социальной политики в духе «игры на понижение». Однако, очевидно, что они, по крайней мере, в настоящее время, не настолько сильны, чтобы вызвать демонтаж или отмену «социального государства».

5. Полиархический контроль над государственной элитой и противодействие логике «структурных принуждений».

Как было показано, рост мобильности капитала, действительно, оказывает негативные давления на социальную политику, подталкивая государственную элиту к понижению уровня защиты населения от превратностей капитализма. В этом же направлении действует и ряд других влиятельных факторов, таких как старение населения, высокий уровень структурной безработицы, постиндустриализм, замедление темпов экономического роста и пр. В совокупности все эти силы представляют собой серьезный вызов «социальному государству», выдвигая его сокращение в качестве доминирующей темы политической повестки развитых капиталистических стран. Однако в реальности сокращения в системе социальной защиты носили в последние десятилетия умеренный характер и не были похожи на часто предсказываемый демонтаж;

<175>

«социальное государство» продемонстрировало значительную устойчивость перед лицом различных «структурных давлений». Как представляется, объяснить этот факт невозможно без учета того обстоятельства, в западных обществах государственная политика вообще и социальная политика в частности формулируется и осуществляется в условиях демократической политической системы (полиархии), при которой политические деятели находятся в довольно сильной зависимости от предпочтений избирателей, а также различных «заинтересованных групп».
Как указывал Ч. Линдблом[46], в капиталистических демократиях правительственная политика подвержена двум основным формам контроля: контроль со стороны бизнесменов как «публичных» функционеров в рыночной системе (т.е. структурная власть капитала), и полиархический, прежде всего электоральный, контроль. Эта двойственность контроля над государственной политикой, которая не исчезает в условиях интернационализации и роста мобильности капитала (вопреки заявлениям некоторых теоретиков «конкурентного государства»), означает, что обеспечение благоприятных условий для накопления, поддержание «доверия бизнеса» и эффективная конкуренция за инвестиции – не единственный императив, в соответствии с которым приходится строить свою политику государственной элите. Не менее важным для публичных чиновников, стремящихся удержаться у власти, является поддержание доверия избирателей. Эти политические императивы («накопление» и «легитимация») не обязательно противоречат друг другу: поддержка избирателей, например, во многом зависит от состояния экономики. Тем не менее, они часто находятся в конфликте: обеспечение благоприятного делового климата, например, может требовать таких политических шагов, которые непопулярны у избирателей. И совсем не очевидно, как в этой ситуации поступят политические деятели.
Рост мобильности и структурной власти капитала, вместе с рядом другим факторов, подталкивают государственную элиту к сокращению социальной защиты, но эта тенденция встречается с мощным препятствием в лице той поддержки, которой важнейшие социальные программы пользуются у избирателей, а также у многочисленных и способных к быстрой мобилизации «заинтересованных групп». Широкая приверженность населения западных обществ «социальному государству»[47] понятна, учитывая, какое громадное число людей зависит от него, с точки зрения своего социально-экономического положения. Как пишет П. Флора[48], «включая получателей пенсий, пособий по безработице и социальной помощи, и людей, занятых в образовании, здравоохранении и социальных услугах, во многих странах сегодня почти половина электората получает трансферты или трудовой доход от социального государства». Однако люди поддерживают «социальное государство» не только из узких экономических соображений, но и как «источник социальной стабильности и гарант

<176>

основных прав гражданства»[49]. Как отмечает П. Пирсон[50], поддержка системы социальной защиты в западных обществах не только широка, но и более интенсивна в сравнении с поддержкой ее сокращения. Во-первых, тогда как выгоды от сокращения социального обеспечения обычно распылены и часто неопределенны, большая часть клиентов «социального государства» имеет концентрированный интерес в его поддержании, ибо полагается на него с точки зрения значительной доли своего дохода. Во-вторых, сторонники «социального государства» борются за сохранение уже существующих благ, а, избиратели склонны реагировать сильнее на потенциальные потери, чем на сопоставимые политические выгоды. Интенсивность поддержки «социального государства» облегчает политическую мобилизацию его сторонников на защиту социальных завоеваний путем участия в выборах, референдумах, акциях протеста и пр.
Широкая и сильная поддержка «социального государства» среди населения делает крайне трудным для государственной элиты следование той логике сокращения, к которой подталкивает ее рост мобильности капитала и необходимости конкурировать за инвестиции, а также ряд других факторов. Попытки более или менее радикальных сокращений социальной защиты наталкиваются на серьезное сопротивление и чреваты для политиков большими издержками, начиная от резкого обострения социально-политической обстановки в стране и заканчивая поражением на выборах и отстранением от власти. Так, например, во Франции в 1995 году правое правительство А. Жупе попыталось провести непопулярные реформы здравоохранительной и пенсионной систем. Предполагалось увеличить взносы на здравоохранение, ввести специальный налог на доход для оплаты накопившегося дефицита пенсионной и здравоохранительной систем, передать контроль над публичным здравоохранением от профсоюзов к парламенту и увеличить трудовой стаж, необходимый для получения пенсии публичным работникам, до 40 лет. Реформа вызвала бурный протест и сопротивление в форме широкомасштабной и длительной забастовки, крупнейшей с 1981 года, охватившей большинство гражданских служащих и парализовавшей страну. Причем общественное мнение было на стороне забастовщиков. Забастовка привела к большим потерям для французской экономики, которые составили примерно 0.4.-0.5% квартального ВВП[51]. В конечном счете, правительство, столкнувшись с угрозой социального взрыва и экономического коллапса, было вынуждено пойти на значительные уступки при проведении реформы.
Трудности осуществления радикальных социальных реформ в духе «игры на понижение» усугубляются тем, что П. Пирсон назвал «институциональной вязкостью»[52]. Большинство полиархических политических систем содержат механизмы (например, федерализм, сильная судебная власть, двухпалатный парламент, референдумы, коалиционные правительства), позволяющие даже небольшому оппозиционному

<177>

меньшинству блокировать преобразования. Так, например, в Швейцарии в 1990-е годы левая оппозиция, используя институт референдума, успешно противодействовала планам правительства сократить социальную защиту[53]. В 1997 году частичная реформа страхования по безработице, которая снижала пособия для безработных, провалилась, будучи отвергнута на референдуме, инициированном левыми. В июне 1999 года такая же участь постигла реформу страхования по инвалидности, направленную, главным образом на сокращение расходов и ужесточение квалификационных условий.
Словом, полиархический контроль создает большие препятствия на пути реализации в политике государственной элиты той логики свертывания «социального государства», к которой ее подталкивает рост мобильности и структурной власти капитала, а также ряд других факторов. В результате, более или менее радикальные сокращения социальной защиты маловероятны и возможны, главным образом, при чрезвычайном финансово-экономическом кризисе или наличии широкого политического консенсуса. Как своего рода компромисс между сильными «структурными принуждениями» и полиархическими препятствиями преобладает политика, при которой урезания в социальных правах и услугах носят постепенный, умеренный и во многом, тайный характер.
В заключение, следует отметить, что сила и эффективность противодействия «игре на понижение» в социальной политике, а, значит, и степень негативных воздействий мобильности капитала на «социальное государство» варьируются от страны к стране в зависимости от расстановки социально-политических сил, особенностей политических институтов, социальных и политических традиций и пр. Другими словами, своеобразие национальных общественно-политических систем определяет специфические политические реакции на рост мобильности капитала и возможности осуществления его структурной власти. Как, отмечают Д. Майлс и Д. Квадано, «фильтруясь через очень различные политические системы, сходные экономические силы производят очень разные результаты, точно так же как электрический заряд производит различный эффект в холодильнике и в печке»[54]. Некоторые политические системы создают особенно благоприятные условия для успешного противодействия со стороны влиятельных социальных интересов планам и попыткам сокращения «социального государства» и, таким образом, наименее уязвимы для негативного влияния роста мобильности капитала на социальную политику. Например, как показывает Д. Сванк[55], это относится к странам, где существуют сильные институты коллективного представительства интересов – социальный корпоративизм и инклюзивные электоральные институты, где политическая власть сконцентрирована, а «социальное государство» основывается на принципах универсализма и пользуется особенно большой и прочной поддержкой населения. Среди таких стран, например, скандинавские государства. Напротив, в странах, подобных США, с

<178>

плюралистической системой представительства, мажоритарной избирательной системой, дисперсией власти и традициями «остаточного» и относительно непопулярного «социального государства», противодействие неолиберальным реформам, вероятно, будет менее широким и эффективным, и негативное влияние мобильности капитала на социальную политику наиболее вероятно.

6. Социальная политика и инвестиционный климат: противоречивость взаимосвязи и стратегии государственных элит.

Рост мобильности и структурной власти капитала предрасполагает национально-государственные элиты к тому, чтобы подчинять свою политику целям обеспечения национальной конкурентоспособности и инвестиционной привлекательности. Щедрое «социальное государство» может быть помехой достижению этих целей и отпугивать мобильный капитал постольку, поскольку предполагает высокие налоги и/или бюджетную несбалансированность и большую инфляцию. Однако взаимоотношения «социального государства» и благоприятного инвестиционного климата не так однозначно негативны, как иногда представляется. Социальная политика вносит определенный позитивный вклад в обеспечение условий для накопления капитала.
Во-первых, ряд направлений социальной политики приносит прямую, непосредственную выгоду капиталу, повышая производительность труда, а, значит, и прибыли капиталистов. Речь идет, прежде всего, о публичной системе образования и профессиональной подготовки и переподготовки рабочей силы. Не случайно в последние десятилетия, отмеченные ростом мобильности капитала, социальные расходы пол этим статьям росли в развитых странах быстрее всего. Так, в период с 1980 по 1995 год, расходы на профессиональную подготовку и переподготовку возросли на 54%, (притом, что общие социальные расходы только на 23%[56]). Б. Бургун эмпирически показывает, что два основных проявления мобильности капитала, прямые иностранные инвестиции и портфельные инвестиции, позитивно связаны с расходами на профессиональную подготовку и переподготовку, тогда как с общими социальными расходами они связаны скорее негативно[57]. Это неудивительно, учитывая, что щедрые вложения государства в «человеческий капитал» традиционно рассматриваются бизнесом как важная характеристика благоприятного делового климата.
Во-вторых, даже те государственные социальные услуги и программы, которые не приносят прямой пользы бизнесу, такие как поддержка престарелых, инвалидов, безработных и пр., а также перераспределительная политика, направленная на ослабление социальных неравенств, могут, тем не менее, вносить важный вклад в обеспечение благоприятного инвестиционного климата, в повышение конкурентоспособности страны.

<179>

Они делают это, способствуя поддержанию и укреплению социальной, экономической и политической стабильности, обеспечению социального и трудового мира, столь необходимого для накопления капитала. Как отмечает К. Пирсон, «эти [непроизводительные] формы обеспечения и сокращение социальных неравенств будут привлекательны даже для наиболее свободно перемещающегося из мобильного капитала, поскольку они поддерживают «неосязаемые», но реальные выгоды социальной безопасности, социальной сплоченности и доверия, которые, в свою очередь, содействуют высокой производительности»[58].
Конечно, тот факт, что «социальное государство» вносит вклад в поддержание условий, благоприятных для накопления, не устраняет негативных сторон его влияния на инвестиционный климат и конкурентоспособность. Тем не менее, противоречивость связи между социальной защитой и привлекательностью страны для мобильного капитала имеет важные политические последствия. Во-первых, она означает, что эффективность «игры на понижение» (сокращение социальных расходов, налогов и бюджетных дефицитов) как стратегии привлечения мобильного капитала является ограниченной. Если такие сокращения достигаются ценой подрыва экономической и социально-политической стабильности, ухудшения качества рабочей силы и роста преступности, то нет гарантии, что они, в целом, улучшат условия для накопления и обеспечат приток инвестиций. Так что не только боязнь народного гнева, но и опасение испортить деловой климат может побуждать государственную элиту к тому, чтобы воздерживаться от радикальных сокращений «социального государства». Во-вторых, противоречивость связи между социальной политикой и инвестиционной привлекательностью означает, что возможна (хотя и в ограниченной мере) иная, отличная от «игры на понижение» и более совместимая с развитой социальной защитой, стратегия государственной элиты в борьбе за мобильный капитал. В принципе, страны с особенно развитым «социальным государством», но, в связи с этим, относительно высокими налогами и публичными расходами, могут в известной мере компенсировать эти недостатки своего инвестиционного климата рядом преимуществ, которые тесно связаны с социальной политикой, например, высоким уровнем политической стабильности и высокой квалификацией рабочей силы. Это создает для государственных элит таких стран известные, хотя и ограниченные возможности, избегать радикальных сокращений в социальной сфере, как средства привлечения мобильного капитала.

7. Заключение.

В капиталистическом обществе, благодаря объективной зависимости государственной элиты от экономики, бизнесмены в качестве инвесторов

<180>

способны косвенно и ненамеренно контролировать ее политику. Эта, структурная, политическая власть бизнеса особенно усилилась в последние десятилетия, поскольку вследствие интернационализации и роста международной мобильности капитала расширились возможности бизнесменов «наказывать», путем отказа от инвестирования и вывода капиталов, правительства, не способные обеспечить достаточно благоприятных условий для накопления. В результате, национальные государственные элиты вынуждены конкурировать друг с другом за привлечение инвестиций, что усиливает их восприимчивость к интересам капиталистов.
Рост структурной власти капитала вносит важные изменения в деятельность государственных элит, и в частности, ослабляет их способность защищать население от превратностей капитализма посредством социальной политики и поддерживать, тем самым, классовый мир, политическую стабильность и прочность собственной власти. Мобильность капитала, во-первых, сокращает способность правительств облагать капитал налогом и, таким образом, извлекать доходы, необходимые для финансирования социальной защиты и, во-вторых, ограничивает их возможности увеличивать свои расходы за счет роста бюджетных дефицитов и инфляции, подталкивая к сокращению государственных, в частности социальных трат в поисках сбалансированного бюджета и низких уровней инфляции. Эти обстоятельства, наряду с некоторыми другими факторами, в последние два-три десятилетия привели к тому, что государственные элиты практически во всех странах предприняли реформы социального обеспечения в духе «игры на понижение».
Впрочем, сокращения социальной защиты носили ограниченный характер, и демонтаж или отмена «социального государства», предсказываемые рядом авторов, не стоят на политической повестке дня развитых капиталистических обществ. Во-первых, логике структурной власти бизнеса противостоит логика полиархической демократии. Радикальные сокращения социальной защиты маловероятны, поскольку государственная элита опасается негативных санкций со стороны избирателей (прежде всего, в форме отказа в поддержке на выборах), широко и сильно приверженных «социальному государству». Во-вторых, щедрое «социальное государство» не только помеха привлечению мобильного капитала; оно вносит и определенный позитивный вклад в поддержание ряда обеспечивающих благоприятный инвестиционный климат условий (социально-политическая стабильность, квалифицированная и послушная рабочая сила и пр.). Опасение того, что эти условия могут быть подорваны, также сдерживает государственные элиты в «игре на понижение» социальной защиты, побуждая их воздерживаться от ее радикальных сокращений.



1 См.: Lindblom C.E. Democracy and Market System. Oslo: Norwegian Univ. Press, 1991; Он же. Politics and Markets: The world’s political-economical systems. New York: Basic books, 1977; Он же. The policy-making process. Englewood Cliffs (N.J.): Prentice-Hall, 1980; Он же. Market As Prison // Journal of Politics. 1982. Vol.44. №2. P.325-336; Bloc F. The Ruling Class Does not Rule: Notes on the Marxist Theory of the State // The State: Critical concepts / Ed. by Hall J.A. London; New York: Routledge, 1993. Vol.1. P.130-146; Offe C., Ronge V. Theses on the Theory of the State // Classes, power and conflict. Classical and contemporary debates / Ed. by Giddens A. and Held D. Berkeley; Los Angeles: Univ. of California press, 1982. P.249-257; Stone C.N. Systemic Power in Community Decision-Making: A Restatement of Stratification Theory // Power: Critical Concepts / Ed. by Scott J. London: Routledge, 1994. Vol.2. P.208-228.
2 Andrews D. Capital Mobility and State Autonomy: Toward a Structural Theory of International Monetary Relations // International Studies Quarterly. 1994. Vol. 38. Issue 2. P.195.
3 Schwartz G. Social Democracy Going Down or Down Under: Institutions, Internationalized Capital and Indebted States // Comparative Politics. 1998. Vol.30. №3. P.253.
4 Burgoon B. Globalization and Welfare Compensation: Disentangling the Ties that Bind // International Organization. 2001. Vol.55. №3. (Summer) P.529.
5 См.: Burke J., Epstein G. Threat Effects and the Internationalization of Production. Paper prepared for the "Workshop on Globalisation, Income Distribution and Structural Change", Chennai, India, December 14-17, 2000 // http://www.umass.edu/peri/ pdf. P.7.
6 Burgoon B. Opp. cit. P.529.
7 См., например: Ohmae K. The Borderless World: power and strategy in the interlinked economy. London: HarperCollins, 1990.
8 Так, по данным, которые приводят Д. Берк и Д. Эпстейн, в 1999 году доля интернационализированного производства в мировом ВВП составляла, несмотря на быстрый рост, только 10% (Burke J., Epstein G. Threat Effects and the Internationalization of Production. P.9).
9 Соответствующую статистику см. в: Hirst P. The global economy – myths and realities // International Affairs. 1997. Vol. 73. № 3. P. 415; Burke J., Epstein G. Threat Effects and the Internationalization of Production. P.6.
10 Bell S. Globalisation, neoliberalism and the transformation of the Australian state //Australian Journal of Political Science. 1997. Vol. 32. №3. P.345.
11 Evans P. The Eclipse of the State? Reflections on Stateness in an Era of Globalisation. Final draft. April, 1997 //http://sociology.berkeley.edu/faculty/evans/eclipse.pdf. P.7.
12 Underhill G. Global Money and the Decline of State Power //http://www.ciaonet.org/isa/ung01/
13 Цит по: Бек У. Космополитическое общество и его враги // Журнал социологии и социальной антропологии. 2003. Т 6. № 1. С. 43.
14 Ruggie J. G. Globalization and the Embedded Liberalism Compromise: The End of an Era? MPIfG Working Paper 97/1 // http://www.mpi-fg-koeln.mpg.de/pu/workpap/wp97-1/wp97-1.html
15 Neufeld M. Globalisation and the Re-Definition of Democratic Governance: From Compensatory to Protective Democracy. TIPEC Working Paper 01/7 // www.trentu.ca/tipec/neufeld7.pdf. P. 6.
16 Cerny P. The changing architecture of politics: structure, agency and the future of the State. London: Sage, 1989. P. 205; Scholte J. A. Global capitalism and the state // International Affairs. 1997. Vol. 73. № 3. P. 427-428.
17 Hirsch J. Globalisation of Capital, Nation States and Democracy and Citizenship // Studies in Political Economy: A Socialist Review. 1997. № 54. Autumn. P.39-58.
18 Neufeld M. Globalisation and the Re-Definition of Democratic Governance: From Compensatory to Protective Democracy. TIPEC Working Paper 01/7 // www.trentu.ca/tipec/neufeld7.pdf. P.7.
19 Cox R. Global Restructuring: Making Sense of the Changing International Political Economy // Political Economy and the Changing Global Order / Ed. By R. Stubbs, G.R. D. Underhill. London: Macmillan, 1994. P.49.
20 Gray J. False Dawn - The Delusions of Global Capitalism. London: Granta Books, 1998. P. 72. Сходная точка зрения выражена, например, в таких работах, как: Greider W. One World Ready or Not - The Manic Logic of Global Capitalism. New York: Simons& Schuster, 1997; Martin H.-P. and Schumann H. The Global Trap - Globalization and the Assault on Democracy and Prosperity. London: Zed Books, 1997.
21 Pierson C. Globalisation and the End of Social Democracy // Australian Journal of Politics and History. 2001. Vol.47. №4. P.472.
22 Taylor-Gooby P. The Silver Age of the Welfare State: Perspectives on Resilience // http://www.isaf.no/nova/nyheter/kalender/COSTa15/Papers/Taylor-Gooby.pdf. P.24.
23 Burgoon B. Globalization and Welfare Compensation: Disentangling the Ties that Bind. P.530.
24 См.: Pierson P. Coping with permanent austerity: welfare state restructuring in affluent democracies // www.ksg.harvard.edu/inequality/ Seminar/Papers/pierson.PDF
25 Хорошую сводку этих реформ в развитых странах можно найти в Hicks A., Zorn C. Welfare Retrenchment and the “New Politics”: Explaining Reversals of Welfare Expansion // www.emory.edu/OIA/Halle/ publications/hicks_zorn.pdf. P.32.
26 Bonoli G. Globalization, the welfare state and recommodification // Globalization and Social Governance in Europe and the United States. Paper presented at a Round Table organised by The Forward Studies Unit and The Center for Applied Policy Research, C•A•P, (Munich) and with the support of the German Marshall Fund of the United States./ Ed. By Bucherl W. and Jansen T. // http://europa.eu.int/comm/cdp/working-paper/globalisation_and_social_gov_en.pdf
27 См. об этом: Welfare State and Production Regimes in the Era of Retrenchment // http://www.ksg.harvard.edu/inequality/ privatepapers/Stephens. pdf
28 Так, по данным В. Танзи, правительственные расходы на субсидии и трансферты, в отношении к ВВП, возросли в 18 развитых странах с 1960 по 1980 годы с 10.8 до 24%, т.е. более чем в 2 раза, а за последующие 15 лет – с 24 до 26,8%, т.е. примерно на 1/8-1/9 (См.: Tanzi V. Globalisation and the Future of Social Protection. IMF Working Paper. WP//00/12. 2000. // http://www.imf.org./external/pubs/cat/longres.cfm?sk=3412.0).
29 Pierson C. Globalisation and the End of Social Democracy. P.466.
30 См., напр.: Iversen T., Cusack T. The Causes of Welfare State Expansion: Deindustrialization or Globalization? // World Politics. 2000. Vol.52. №3. P.313–349; Stephens J., Huber E., Ray L. The Welfare State in Hard Times // Continuity and Change in Contemporary Capitalism / Ed. By Kitschelt H., Lange P., Marks G. and Stephens J. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P.164-193; Kvist J., Jaeger M.M. Pressures on post-industrial societies: Better is more or less state welfare? Paper prepared for 4 th International Research Conference on Social Security "Social security in a long life society". Antwerpen, 5-7 May 2003 //http:// www.issa.int
31 См., напр.: Tanzi V. Globalisation and the Future of Social Protection; Rodrik D. Has Globalization Gone Too Far? Washington, D.C.: The Institute for International Economics, 1997.
32 См., напр.: Rodrik D. Has Globalization Gone Too Far? P.63-65; Bretschger L., Hettich F. Globalisation, Capital Mobility and Tax Competition: Theory and Evidence for OECD Countries // European Journal of Political Economy. 2002. Vol. 18. №4. P.695-716; Devereux M., Lockwood B., Redoano M. Do Countries Compete over Corporate Tax Rates? CSGR Working Paper No. 97/02. April 2002. // http:// www.ifs.org.uk/conferences/pewg2002/devereux.pdf; Devereux M., Lockwood B., Redoano M. Is there a “Race to the Bottom” in Corporate Taxes? An Overview of Recent Research //http://www2.warwick.ac.uk/fac/soc/csgr/research/keytopic/race/Lockwood_Overview_May03.pdf; Devereux M., Griffith R, Klemm A. Corporate income tax reforms and international tax competition // http://www2.warwick.ac.uk/fac/soc/economics/ staff/faculty/devereux/publications/corporate_income.pdf. 2002. P.456-468.
33 См., напр.: Garrett G. Capital Mobility, Trade and the Domestic Politics of Economic Policy. P.657-687; Quinn D. The Correlates of Change in International Financial Regulation // American Political Science Review. 1997. Vol.91. №3. P.531-551.
34 Эту тенденцию обнаруживают, напр.: Rodrik D. Has Globalization Gone Too Far? P.63-65; Bretschger L., Hettich F. Globalisation, Capital Mobility and Tax Competition.
35 Это показывает, напр., Genschel P. Globalization, Tax Competition, and the Fiscal Viability of the Welfare State. MPIfG Working Paper 01/1. May 2001 // http://www.mpi-fg-koeln.mpg.de/pu/workpap/wp01-1/wp01-1.html
36 Ferrera M., Hemerijck A., Rhodes M. The Future OF Social Europe: Recasting Work and Welfare in the New Economy. Report for the Portuguese Presidency of the European Union // http://www.iue.it/SPS/People/Faculty/CurrentProfessors/PDFFiles/RhodesPDFfiles/report.pdf P.8-9, 30.
37 Ibid. P.9.
38 Weiss L. Introduction: bringing domestic institutions back in // States in the Global Economy. Bringing domestic institutions back in / Ed. by Weiss L. Cambridge. Cambridge University Press, 2003. P.12.
39 См.: Block F. The Vampire State and Other Stories. New York: The New Press, 1996.
40 Pierson C. Globalisation and the End of Social Democracy. P.473.
41 Ibid. P.467.
42 Weiss L. Introduction: bringing domestic institutions back in. P.12.
43 Garrett G. Partisan Politics in Global Economy. Cambridge. Cambridge University Press, 1998. P.19, 103.
44 См. Oatley T. How Constraining Is Capital Mobility? The Partisan Hypothesis in an Open Economy // American Journal of Political Science. 1999. Vol. 43. №4. P.1003-1027.
45 Цит. по: Pierson C. Globalisation and the End of Social Democracy. P.467.
46 См.: Lindblom C.E. Politics and Markets. P.190.
47 Некоторые данные о поддержке «социального государства» населением западных обществ см., напр. в: Rodrik D. Has Globalization Gone Too Far? P.66; Kuhnle S. Survival of the European Welfare State // ARENA Working Papers. WP 99/19 // http:// www.arena.uio.no./publications/wp99 19. html. Следует отметить, что процессы глобализации, усиливая незащищенность широких слоев населения от внешнего риска, связанного с возможностью потрясений в мировой экономике, стимулируют требования обеспечения социальной защиты и усиливают поддержку «социального государства» (данные на этот счет см. напр. в: Scheve K. F. Globalization and Political Support for the Welfare State: The Role of Multinational Firms and Worker Insecurity. Paper prepared for presentation at the Santa Fe Institute’s Globalization and Egalitarian Redistribution Workshop, May 17-19, 2002).
48 Flora P. From Industrial to Postindustrial Welfare State? // Annals of the Institute of Social Science. Institute of Social Science. University of Tokyo, 1989.
49 Pierson P. Irresistible forces, immovable objects: post-industrial welfare states confront permanent austerity // Journal of European Public Policy. 1998. Vol.5. №4. P.552.
50 Ibid. См. также: Pierson P. The New Politics of the Welfare State // World Politics. 1996. Vol. 48. № 2. P.143–179.
51 Rodrik D. Has Globalization Gone Too Far? P.44.
52 Pierson P. Irresistible forces, immovable objects: post-industrial welfare states confront permanent austerity. P.552.
53 Подробнее об этом см.: Mach A. «Small European states in world markets» revisited: The questioning of compensation policies in the light of the Swiss case. Discussion paper FS I 99 – 308. August 1999 // http://www.skylla.wz-berlin.de/pdf/1999/i99-308.pdf
54 Myles J., Quadagno J. Political Theories of the Welfare State // Social Service Review. 2002. Vol. 76. Issue 1. P.52.
55 См.: Swank D. Diminished Democracy? Global Capital, Political Institutions, and Policy Change in Developed Welfare States. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.
56 Burgoon B. Globalization and Welfare Compensation. P.531.
57 Ibid. P.547.
58 Pierson C. Globalisation and the End of Social Democracy. P.463.