Власть и элиты в российской трансформации: Сб. научных статей / Под ред. А.В. Дуки. СПб: Интерсоцис, 2005. С. 30-64.

1. Классический плюрализм, инструменталистский марксизм и научные предпосылки возникновения теории структурной власти бизнеса
Концепция структурной власти бизнеса сформировалась в 1970-е годы практически одновременно в рамках плюралистической и марксистской парадигм в политической социологии. Ее появление стало, во-первых, серьезным разрывом с господствующими прежде в рамках каждой из этих традиций представлениями о взаимоотношениях бизнеса и государства, и, во-вторых, значительно сблизило эти подходы. К моменту возникновения структурных теорий, дискуссия о политической роли капиталистов1 характеризовалась, в первую очередь, противостоянием классического плюрализма, с одной стороны, а, с другой, инструменталистского марксизма и ряда элитистских концепций.
С точки зрения плюралистов (ранний Р. Даль, Н. Полсби, Д. Трумэн)2, в условиях полиархии бизнес не занимает какого-то уникального, привилегированного положения в политике, а является, просто одной из ряда или даже множества «заинтересованных групп», между которыми распределяется политическая власть. Впрочем, как подчеркивают плюралисты, бизнес крайне редко выступает в политике как единая, сплоченная группа, скорее он расколот на целый ряд сегментов, имеющих различные интересы и нередко конфликтующих друг с другом. Политическое влияние бизнеса сильно варьируется от одного вопроса к другому, и, подобно другим социетальным интересам (организованному труду, защитникам окружающей среды, потребителям и пр.), бизнесмены иногда выигрывают, а иногда проигрывают в борьбе по поводу формулирования и осуществления публичной политики.
Приверженцы инструментализма (ранний Р. Милибэнд, советские марксисты)3, а также некоторые теоретики элитизма (Р. Миллс, Ф. Хан-

<31>

тер, М. Паренти, отчасти В. Домхофф)4 полагали, что в условиях демократии бизнес, в сравнении с другими социетальными интересами, занимает привилегированное или даже исключительное положение в политике. По мнению инструменталистов, капиталисты являются не только экономически, но и политически «господствующим классом», который фактически монополизирует политическую власть, подчиняя своей воле государственный аппарат и используя его в качестве орудия классового господства над обществом. Согласно элитистам, крупные бизнесмены вместе с руководителями государства образуют «властвующую элиту» - единый правящий слой с фундаментально общими интересами и целями. И хотя они не считают политиков простым орудием корпоративного капитала и подчеркивают их самостоятельный статус, в элитизме есть заметная тенденция к тому, чтобы трактовать большой бизнес как наиболее влиятельный сегмент властвующей элиты (неслучайно Роуз называл эту трактовку структуры власти «гипотезой господства экономической элиты»5).
Глубоко расходясь в оценке той степени, в которой бизнес контролирует государственную политику в условиях демократии, вышеописанные подходы имеют существенное сходство в понимании сущности самого этого контроля. Общность заключается в том, что, анализируя взаимоотношения бизнеса с государством, они сосредоточивают внимание на том намеренном влиянии, которое капиталисты оказывают на политику, на способности бизнесменов, используя имеющиеся у них ресурсы, достигать свои политические цели, проводить в отношениях с публичными чиновниками свою волю. Именно различные формы целенаправленного формирования бизнесом публичной политики, такие как финансирование политических партий, лоббистские усилия, рекрутирование выходцев из делового сообщества в государственный аппарат, участие в группах по разработке политики и пр., находятся в центре исследования, как традиционных плюралистов, так и марксистов инструменталистского толка.
Надо сказать, что в адрес обоих этих взглядов на взаимоотношения бизнеса и государства было высказано немало критики. Как представляется, среди многих отмеченных недостатков, одним из важнейших и притом общим является неспособность их убедительно показать тот механизм, благодаря которому в условиях демократии формируются и

<32>

систематически поддерживаются политические предпосылки воспроизводства капиталистической системы с присущей ей высокой концентрацией экономической власти, богатства и доходов в руках бизнесменов. Действительно, в демократических капиталистических обществах мы обнаруживаем на первый взгляд парадоксальный и, тем не менее, весьма устойчивый, существующий в ряде стран с середины XIX века, синтез: в политической области – равноправие и состязательные выборы высших публичных чиновников на основе всенародного голосования; в социально-экономической сфере – привилегированное положение небольшого меньшинства населения – собственников капитала, обладающих авторитарной властью внутри предприятий и присваивающих непропорционально большую долю общественного богатства и доходов. Главный вопрос заключается в том, почему всенародно избранные чиновники склонны воздерживаться от таких политических шагов, которые могли бы радикально ограничить или даже устранить экономические привилегии капиталистов, почему они, напротив, склонны поддерживать капиталистическую систему производства и распределения, действуя, тем самым, прежде всего, в интересах бизнесменов, составляющих лишь малую часть их избирателей?
Наиболее очевидна неспособность плюрализма ответить на эти вопросы. В самом деле, если бизнес не имеет решающего преимущества в политике, как тогда ему удается сохранять свои громадные привилегии в социально-экономической сфере, почему другие социетальные интересы, прежде всего организованный труд, не смогли, используя политическую власть, кардинально изменить эту ситуацию, осуществив радикальное перераспределение в свою пользу? На эти вопросы, кажется, отвечают инструменталистские и элитистские теории, которые утверждают, что даже в условиях демократии бизнес способен посредством интенциональных, способов влияния (поддержка политических партий, лоббизм, личная уния, использование СМИ), обеспечивать себе прочное политическое господство. Однако такой ответ не слишком убедителен, поскольку основан на серьезном преувеличении эффективности этих форм влияния. В реальности, выходцы из бизнеса редко доминируют в составе государственной элиты, на выборах регулярно (по крайней мере, в Западной Европе) побеждают финансово не зависимые от капитала, и притом «левые», партии, а предпринимательским ассоциациям нередко приходится делить власть и искать компромисса с влиятельными профсоюзами в рамках корпоративистской формы политического представительства. Какие механизмы в таких ситуациях, когда бизнес, с точки зрения интенционального контроля или, по выражению Я. Хакера и П. Пирсона «инструментальной власти»6, политически сравнительно слаб, а другие группы, прежде всего,

<33>

организованный труд, довольно сильны, обеспечивают привилегированное положение капиталистов и заставляют государство, в общем, воздерживаться от серьезных посягательств на их основополагающие интересы? На эти вопросы пытается ответить теория структурной власти бизнеса.

2. Теория структурной власти: основные положения

Основные положения теории структурной власти бизнеса были сформулированы во второй половине 1970-х годов в работах Ф. Блока, Ч. Линдблома, К. Оффе и Ф. Ронге7, хотя важные ее предпосылки содержатся у Н. Пуланзаса8. Следует сразу оговориться, что сами основоположники не использовали, по крайней мере, изначально, термин «структурная власть». Так, Линдблом писал о «привилегированном положении бизнеса в политической системе», а Блок – о «доверии бизнеса», от которого зависят государственные менеджеры. Однако в современной политико-социологической литературе их концепции часто обозначаются именно как теории структурной власти бизнеса9, и последующее изложение покажет, что такое наименование является подходящим.
Логически исходным пунктом теории структурной власти является положение о том, что в капиталистическом обществе государство и, прежде всего, государственная элита находятся в объективной зависимости от экономики, от процесса накопления капитала. Как пишет Блок, «те, кто управляют государственным аппаратом, не важно, какова их собственная политическая идеология, зависят от поддержания некоторого разумного уровня экономической деятельности»10. Эта зависимость имеет двойственную природу.

<34>

Во-первых, государство зависит от экономики в плане своих финансовых возможностей, ибо создаваемые в процессе накопления капитала богатства являются тем источником, из которого государство, посредством различных форм налогообложения и заимствования, извлекает свои доходы. К. Оффе и Ф. Ронге пишут: «тот, кто занимает властную позицию в государстве, фактически, безвластен, если масса процесса накопления не позволяет этому индивиду извлекать материальные ресурсы ..., необходимые для продвижения любых политических целей»11. При серьезном экономическом спаде, у государства могут возникнуть проблемы с получением финансовых средств, что политически ослабит его руководителей.
Во-вторых, государственная элита зависит от процесса накопления капитала в плане своей общественной и, в частности, избирательской, поддержки постольку, поскольку состояние экономики, влияя на качество жизни населения, в значительной мере, определяет его отношение к правительству. Экономический спад и его негативные социальные последствия (рост безработицы и снижение жизненных стандартов) могут подорвать доверие населения к правительству и, таким образом, повысить вероятность утраты им власти, в частности путем поражения на выборах. Как отмечает Линдблом, «правительственные лидеры в условиях демократий обычно боятся быть отстраненными от должности, если экономика находится в состоянии стагнации, и безработица растет»12.
Таким образом, государственная элита зависит от процесса накопления капитала и заинтересована в том, чтобы он успешно развивался. При этом, однако, государство в капиталистических обществах (по крайней мере, в обществах западного типа), при господстве частной собственности на средства производства, по преимуществу, отстранено от непосредственного контроля над процессом производства. Как пишут Оффе и Ронге, «политическая власть отстранена от организации производства в соответствии со своими собственными, политическими критериями... Не от политической власти, но от частной свободы проистекают решения об использовании средств производства»13. Контроль над накоплением капитала находится, по преимуществу, в руках частных бизнесменов, инвестиционные и другие ориентированные на прибыль решения которых определяют положение дел в экономике а, следовательно, и прочность материальных и политических позиций государственной элиты. По словам Линдблома, «рыночные системы требуют второго набора «публичных чиновников» и, таким образом, другой элиты. Это менеджеры бизнеса (особенно, корпоративные управляющие)... Они, скорее, чем правительственные чиновники, осуществляют многие из главных организационных задач об-

<35>

щества, такие как: организация рабочей силы, распределение ресурсов нации, развитие инвестиционной программы...»14. Если капиталисты активно вкладывают капитал в экономику данной страны, экономика находится на подъеме, если, напротив, они инвестируют неохотно, если сокращают инвестиции и выводят капитал, тогда наступает экономическая стагнация или спад, чреватые серьезными проблемами для государственных руководителей.
Таким образом, объективная зависимость государственной элиты от экономики представляет собой ее зависимость от господствующих в экономике бизнесменов и от их инвестиционных решений. Эта зависимость обеспечивает бизнесу привилегированное положение в политической системе, наделяя капиталистов структурной властью, а именно: способностью косвенно, в качестве инвесторов, контролировать политику государства. Стремясь обеспечить экономический рост, государство систематически склонно к тому, чтобы проводить политику, обеспечивающую благоприятные условия для деятельности капиталистов, защищающую их интересы, учитывающую их предпочтения, поддерживающую «доверие бизнеса». Опасаясь санкций со стороны бизнесменов в виде сокращения инвестиций и вывоза капитала за рубеж, стремясь не допустить политически опасного экономического кризиса, правительства склонны к тому, чтобы систематически воздерживаться от шагов, которые ущемляют интересы и посягают на привилегии капиталистов и, тем самым, ухудшают «инвестиционный климат». Как отмечает Линдблом, «правительство осуществляет широкую власть над деятельностью бизнеса. Но осуществление этой власти определяется и сдерживается беспокойством правительственных чиновников по поводу ее возможных неблагоприятных воздействий на бизнес, поскольку эти неблагоприятные последствия могут вызвать безработицу и другие последствия, которые правительственные чиновники не готовы принять. ... Даже невысказанная возможность неблагоприятных последствий для бизнеса действует в качестве всепроницающего давления на правительственную власть»15. Как пишет Блок, осознание того, что, если капиталисты «не смогут инвестировать на адекватном уровне, то это может создать большие политические проблемы для государственных руководителей … отбивает охоту у государственных руководителей к тому, чтобы предпринимать действия, которые могли бы серьезно снизить уровень инвестиций»16.
Таким образом, согласно теории структурной власти, капиталисты в качестве инвесторов, в совокупности, систематически способны налагать вето на нежелательную, ущемляющую их интересы государ-

<36>

ственную политику. Этот косвенный контроль со стороны капитала сильно ограничивает политические возможности государства, делая особенно затруднительным осуществление политики лево-реформистского толка, посягающей на власть и привилегии капиталистов (перераспределение богатства и доходов посредством прогрессивного налогообложения, государственное регулирование экономики, развитие производственной демократии на предприятиях, усиление экологических стандартов и пр.). Линдблом пишет, что «рынок можно определить как тюрьму. По отношению к широкой категории политических/экономических дел, он лишает свободы формирование политики и блокирует наши попытки улучшить наши институты. Он коверкает наши попытки улучшить социальный мир, огорчая нас замедлением экономического развития и безработицей, только потому, что мы начинаем обсуждать или предпринимать реформы»17
Такова сущность структурной власти бизнеса. Однако в чем же собственно заключается «структурность» этой власти? К. Беттс указывала, что понятие «структура» может употребляться в двух различных смыслах: как объективный контекст действия, и как ненамеренные, незапланированные последствия действия18. Оба эти значения имеют отношение к концепции структурной власти.
Во-первых, как было показано, в основе структурной власти бизнеса лежат объективные, независимые от воли и сознания капиталистов и политиков отношения исключения и зависимости, в которых государство находится с экономикой в условиях капиталистического общества вообще и капиталистических демократий в частности. Эти устойчивые структурные отношения определяют специфику того контекста, той ситуации, в которой правительствам приходится действовать, и предрасполагают их к тому, чтобы уважать интересы господствующих в экономике бизнесменов. Как пишет К. Стоун, «влияние бизнеса вписано в императивы ситуации, в которой ... правительство действует. И интересы бизнеса превалируют ... поскольку правительства вынуждаются самой природой основополагающих экономических условий и условий производства дохода служить этим интересам»19.
Во-вторых, намерение не является атрибутом структурной власти, для ее осуществления не обязательно, чтобы капиталисты сознательно стремились оказать влияние на политику государства и даже, чтобы они хотя бы осознавали связь между своими инвестиционными решениями и деятельностью государства. Принимая решения о размещении капитала, бизнесмены преследуют свои экономические интересы, а вовсе не поли-

<37>

тические цели. Благоприятные для бизнеса политические последствия являются побочным, незапланированным и, в этом смысле, структурным, продуктом ориентированных на прибыль инвестиционных решений массы капиталистов. Это обстоятельство дало основание Линдблому назвать такой контроль «контролем без усилий», «без какой либо затраты влияния или размышления»20. Блок, характеризуя механизм структурной власти, отмечал, что «ключевым моментом в развитии этого сценария является то, что эта цепь событий может развертываться без каких-либо сознательных решений членов господствующего класса о том, чтобы действовать «политически» против режима, находящегося у власти. ... Решения, принятые индивидуальными капиталистами в соответствии с их собственной узкой экономической рациональностью, являются достаточными для того, чтобы парализовать режим, создавая ситуацию, в которой падение режима является единственной возможностью»21.
В-третьих, сами капиталисты, принимая инвестиционные решения, действуют далеко не произвольно, а под давлением объективных законов накопления капитала и рыночной конкуренции. Конечно, неверно, что бизнесмены являются лишь марионетками, орудием этих «структурных принуждений», не имеющим никакой свободы выбора. Тем не менее, само стремление к наибольшей прибыли от вложения капитала и от предпринимательской деятельности – это не просто личный «мотив» и «выбор» капиталиста, но и определенное требование капиталистической системы, не соблюдая которое бизнесмен рискует разориться. Поэтому, когда государство, проводя политику, подрывающую прибыльность частного инвестирования и производства, сталкивается с сокращением инвестиций и оттоком капитала, оно имеет дело с действием объективных экономических законов, реализующих себя через решения массы капиталистов. Следовательно, структурная власть бизнеса есть, в известной мере, власть объективных законов капиталистического накопления, с которыми вынуждены считаться не только бизнесмены, но и государственные лидеры.
Сосредоточиваясь на объективной, структурной стороне взаимоотношений бизнеса и государства, структуралисты, в противоположность приверженцам инструментализма и классического плюрализма, склонны считать второстепенной и производной, сводить к минимуму, а то и вовсе отрицать роль инструментальной власти, намеренного влияния в механизме реализации классовых интересов бизнеса. Крайняя позиция была высказана Н. Пуланзасом, утверждавшим, что «участие (прямое, косвенное) господствующего класса в правлении никоим образом не меняет положения вещей»; что «непосредственное участие членов господствующего класса в государственном аппарате и в правительства даже там, где оно существует, не

<38>

является важной стороной вопроса. Отношение между буржуазным классом и государством является объективным отношением»22. По мнению Оффе и Ронге, «поскольку государство зависит от процесса накопления, организовывать который вне его власти, каждый обладатель государственной власти, в основном, заинтересован в поддержании тех условий, которые наиболее благоприятны для накопления. Этот интерес не вытекает из союза определенного правительства с определенными классами, также заинтересованными в накоплении, ... из какой-либо политической власти класса капиталистов, который «оказывает давление» на носителя государственной власти с тем, чтобы реализовать свой классовый интерес. Агенты накопления не заинтересованы в «использовании» власти государства, но государство должно быть заинтересовано – ради своей собственной власти – в гарантировании и обеспечении здорового процесса накопления, от которого оно зависит»23. Более умеренно о значении инструментальной власти высказывается Блок. Он признает, что интенциональные способы влияния играют известную роль в механизме реализации классовых интересов бизнеса, хотя и подчеркивает, что эта роль является вспомогательной, так что, в общем, без этих форм влияния можно обойтись. Блок пишет, что все эти техники являются «глазурью на пироге классового господства»; «они делают менее вероятным, что государственные менеджеры будут формулировать политику, которая вступает в конфликт непосредственно с интересами капиталистов. Но это вспомогательный механизм, потому что даже в отсутствие этих каналов воздействия, другие структурные механизмы делают крайне трудным для государственных менеджеров проводить антикапиталистическую политику»24.
В общем, несмотря на известные нюансы позиций, структуралисты особенно марксистского толка склонны минимизировать роль намеренных форм контроля капиталистов над государственной политикой, предполагая, что структурная власть бизнеса является достаточным условием реализации его классовых интересов в государственной политике.

3. Достоинства и недостатки теории структурной власти

Теория структурной власти бизнеса вносит немало ценного в политический анализ, в понимание взаимоотношений капиталистов и государства.
Во-первых, главная и наиболее общая заслуга теории структурной власти состоит в том, что она выявляет, раскрывает источники и меха-

<39>

низм одной из важнейших форм политического влияния бизнеса, которую упускают из виду, игнорируют, как классический плюрализм, так и инструменталистский марксизм, сосредотачиваясь на интенциональном, намеренном контроле. Между тем, ясно, что объективный, правильный анализ взаимоотношений бизнеса и государства возможен лишь при учете всех источников и форм политической власти. В противном случае, существует опасность, если не неизбежность, неверных выводов как о распределении политической власти в обществе, так и о возможных тенденциях изменения государственной политики.
Во-вторых, теория структурной власти вскрывает своеобразие, уникальность положения бизнеса в политической системе капиталистических обществ. Классические плюралисты и приверженцы инструменталистского марксизма, сильно расходясь в оценке степени влияния бизнеса на политику, сходны в том, что, в общем, не видят качественной специфики в тех формах политической власти, которыми пользуется бизнес, в сравнении с другими группами. Действительно, большинство разнообразных способов намеренного влияния (лоббизм, финансовая поддержка политических партий, пополнение «своими людьми» госаппарата, влияние на общественное мнение с помощью средств массовой информации, подкуп чиновников и пр.) доступно не только бизнесу, но и, хотя и в очень разной степени, другим социетальным группам. Напротив, структурная власть уникальна, свойственна только бизнесменам, в силу их командных позиций в экономике. Именно исключительный доступ к этой особой, не требующей расходования ресурсов на собственно политические цели, форме власти составляет главное преимущество и определяет своеобразие политического положения капитала, показывая, что он является не просто «еще одной» заинтересованной группой, как полагают плюралисты.
В-третьих, теория структурной власти дает возможность объяснить некоторые фундаментальные сходства в государственной политике различных капиталистических демократий, прежде всего, склонность правительств заботиться о поддержании «доверия бизнеса» и воздерживаться от посягательств на основополагающие привилегии капиталистов.
Эту общую тенденцию трудно объяснить ссылкой на различные формы намеренного контроля бизнеса над политикой, на инструментальную власть капитала. Степень намеренного контроля сильно колеблется от одного капиталистического общества к другому, и в историческом плане. В одних странах, как, например, в США, у власти почти непрерывно находятся буржуазные партии, костяк государственной элиты составляют выходцы из «большого бизнеса», а профсоюзы довольно слабы. В других странах, как, например, в Швеции, напротив, у власти почти постоянно партии левого толка, тесно связанные с влиятельными профсоюзами, а доля выходцев из буржуазии в государственной элите невелика. Однако и в тех и в других обществах, государство, в целом, склонно уважать и защищать основные привилегии капитала. Теория структурной власти дает некоторое объясне-

<40>

ние этой общей тенденции. Структурная власть более устойчива, чем другие формы политической власти бизнеса, менее (хотя и) подвержена социально-политической конъюнктуре, поскольку вытекает из фундаментальных, объективных зависимостей, свойственных капиталистическим демократиям как таковым. Поддерживаемые капиталом партии нередко проигрывают выборы, и выходцы из «мира корпораций» составляют обычно только небольшое меньшинство членов государственной элиты, но во всех капиталистических обществах, государство, какова бы не была социальная и идеологическая окраска его руководителей, существенно степени зависит от экономики и капиталистов, и эта зависимость предрасполагает к определенной политике.
В-четвертых, теория структурной власти имеет существенное политическое значение, поскольку вскрывает нереалистичный, утопический характер традиционного социал-демократического проекта преобразования и преодоления капитализма.
Еще со времен Э. Бернштейна и К. Каутского считалось, что социалистическая партия, придя к власти в условиях парламентаризма и всеобщего избирательного права и сформировав свое правительство, способна путем постепенных и последовательных реформ кардинально улучшить капитализм, устранить его пороки, покончить с основными привилегиями капиталистов и даже достигнуть «демократического социализма». Это убеждение является, конечно, обратной стороной инструменталистской концепции государства, длительное время господствовавшей в марксизме. Если буржуазия посредством различных техник намеренного влияния контролирует государство и использует его в интересах воспроизводства капитализма, то достаточно нейтрализовать эти каналы влияния (прежде всего, победить на выборах буржуазные партии), и государство будет освобождено от контроля со стороны капитала и может быть эффективно использовано в интересах социальных реформ. В реальности, однако, несмотря на то, что социал-демократические партии в ряде стран, например в Швеции, находятся у власти почти непрерывно в течение многих десятилетий, реформы, в целом, носили весьма умеренный характер, и капиталисты сохранили свои основные социально-экономические привилегии (а в последние десятилетия социально-экономическое неравенство существенно усилилось). Как иронично заметил Э. Мандел, «шведский социализм 1990 года лучше, чем шведский социализм 1932 года, а шведский социализм 1932 года лучше, чем шведский социализм 1890 и 1832 годов. Но это все еще отвратительный капитализм»25. Более того, социал-демократические партии постепенно изменили свою идеологию и программные

<41>

установки, отказавшись от радикальных целей в пользу довольно туманных и безобидных для капитализма призывов к свободе, справедливости и солидарности. В общем, если что и произошло, так это не трансформация капитализма в направлении социализма, а дерадикализация, либерализация, резкий сдвиг вправо самих социалистических партий. Налицо историческое поражение постепенного и поступательного социал-демократического реформизма, по крайней мере, если судить с точки зрения его исходных целей. Теория структурной власти, во многом, объясняет этот феномен, показывая, что даже когда бизнес политически слаб с точки зрения инструментальной власти, когда поддерживаемые им партии проигрывают выборы, а к власти приходят партии лево-реформистского толка, тесно связанные с профсоюзами, даже в этой ситуации возможности социальных реформ существенно ограничены сохраняющейся структурной зависимостью государства от капиталистов26.
Несмотря на очевидные достоинства, теория структурной власти бизнеса имеет ряд существенных слабостей. Главный ее недостаток состоит в том, что в своем исходном виде, в той общей форме, в которой она сформулирована в классических работах, эта теория плохо приспособлена для сравнительного анализа политики, для объяснения исторического и национального своеобразия взаимоотношений бизнеса и государства. Теория структурной власти раскрывает, в общем виде, сущность того «привилегированного положения», которое бизнес занимает в политической жизни капиталистического общества вообще, благодаря объективной зависимости государства от экономики. Она, таким образом, дает возможность понять, объяснить фундаментальные сходства во взаимоотношениях бизнеса государства, в государственной политике в различных капиталистических обществах в разные исторические периоды. Но, как известно, рыночная экономика совместима с очень разными взаимоотношениями бизнеса и государства, с различной государственной политикой в экономической и иных областях. Эти отношения, как и формы государственного вмешательства в экономику, сильно варьируются от одной капиталистической страны к другой и, внутри отдельных стран, от одного исторического периода к другому. Однако концепция структурной власти, в своем общем виде, мало, что дает для понимания причин этого своеобразия, этих исторических и национальных различий. В этом смысле, можно согласиться с Беллом в том, что теория структурной власти, в частности структурный марксизм, является «сильным, но часто «грубым» объяснительным инструментом», и «имеет тенденцию к тому, чтобы объяснять и слишком много, и слишком мало: слишком мало, потому что важные

<42>

детали часто … упускаются из виду, и слишком много, потому что выводы склонны быть всеохватывающими»27.
Трудности учета и объяснения политического многообразия усугубляются тем обстоятельством, что привержены концепции структурной власти нередко склонны преувеличивать, даже абсолютизировать ее, предполагая, что принуждения, исходящие от процесса капиталистического накопления, почти полностью предопределяют политику государства, не оставляя последнему существенного пространства для маневра по отношению к капиталу. Как писал Р. Милибэнд, характеризуя взгляды Н. Пуланзаса - одной из важнейших фигур структуралистского марксизма, у него «исключительный акцент на «объективных отношениях» предполагает, что то, что государство делает в каждый определенный момент времени и все время, определяется всецело этими объективными отношениями. Другими словами, что структурные принуждения системы являются настолько абсолютно непреодолимыми, что превращают тех, кто руководит государством, в простейших функционеров и исполнителей политики, навязанной им «системой»28. Некоторую тенденцию к преувеличению структурной власти бизнеса мы обнаруживаем в работах Ч. Линдблома, который сравнивает рынок с «тюрьмой» для государственной политики, и Ф. Блока, который сводит к минимуму значение намеренных форм контроля капиталистов над политикой, предполагая, что одной структурной власти достаточно для реализации их интересов. Однако гораздо более выражена эта тенденция в ряде производных от теории структурной власти частных концепций, например, в некоторых теориях городской политики29, а также в появившихся в связи с глобализацией теориях «конкурентного государства» и «игры на понижение», предсказывающих неминуемую неолиберальную конвергенцию государственной политики в капиталистических обществах30.
Однако такая «сильная», абсолютистская трактовка структурной власти создает ряд проблем. Во-первых, она делает в принципе необъяснимыми и невозможными национальные и исторические различия во взаимоотношениях бизнеса и государства. Как отмечал Милибэнд, «политическая опасность структурного сверхдетерминизма

<43>

кажется … очевидной. Ибо если государственная элита является настолько закованной в структуры, как предполагается, то отсюда следует, что не существует реальных различий между государством, управляемым, скажем, буржуазными конституционалистами, консерваторами или социал-демократами, и государством, которым руководят, скажем, фашисты»31. Тот факт, что различия существуют, косвенно свидетельствует об ограниченности и относительности структурной власти. Критики структурализма отмечали, что, если рынок и является «тюрьмой» для государственной политики, то «тюремный двор, кажется, достаточно большим для того, чтобы обеспечить пространство для громадного политического разнообразия»32.
Во-вторых, с позиций «сильной» версии структурной власти невозможно объяснить тот факт, что бизнес не всегда добивается от государства того, что хочет и в чем заинтересован, но время от времени терпит политические поражения. В-третьих, эта разновидность структурной теории с присущим ей экономическим сверхдетерминизмом, в сущности, аполитична. Ибо если предполагать, что императивы накопления капитала как бы автоматически налагаются на государственную политику, не встречая сопротивления и предопределяя, что государство будет делать в каждый данный момент времени, тогда становится бессмысленным и ненужным изучать социально-политическую борьбу – главный предмет политической науки. В-четвертых, «сильная» версия теории структурной власти делает необъяснимым тот факт, что бизнесмены активно прибегают к различным способам намеренного влияния, пользуются инструментальной властью для отстаивания не только своих особенных, но и общих интересов. Если для обеспечения интересов бизнеса достаточно одной структурной власти, если инструментальная власть «не имеет значения» зачем тогда капиталисты зря тратят время и ресурсы, активно участвуя в политической борьбе, стремясь повлиять на решения государственных лидеров?
Как видим, в адрес теории структурной власти бизнеса может быть высказан ряд серьезных претензий. Следует, однако, отметить, что отмеченные недостатки и трудности связаны не столько с содержанием основных тезисов данной теории, сколько с ее недостаточной разработанностью применительно к анализу конкретных капиталистических обществ, а также с тенденцией к абсолютизации структурной власти. Между тем, из признания того, что во всех капиталистических обществах, благодаря объективной зависимости государства от экономики, капиталисты в качестве инвесторов способны косвенно и ненамеренно контролировать правительственную политику, вовсе не следует с необходимостью, утверждение, что эта, структурная, власть имеет всегда и везде некий постоянный, и при-

<44>

том неограниченный, всемогущий характер. Ниже будет предпринята попытка, не разрывая с основополагающим тезисом теории и даже, исходя, в некоторой степени, из его собственной логики, показать в общих чертах вариативность, относительность и ограниченность структурной власти бизнеса, а, в связи с этим, ее совместимость, во-первых, с учетом и объяснением политического своеобразия, и, во-вторых, с признанием важности инструментальной власти.

4. Вариативность структурной зависимости государства от капитала: экономические основания

Исходя из концепции структурной власти, можно выделить, по крайней мере, три экономических фактора, в зависимости от которых сила этой власти может существенно варьироваться в различных капиталистических обществах в разные исторические периоды, а именно: роль частного капитала в экономике, текущий уровень экономической деятельности и уровень международной мобильности капитала. Рассмотрим эти условия по порядку.

1) Роль частного капитала в экономике и структурная власть
В основе структурной власти бизнеса лежит тот факт, что в капиталистическом обществе государство, с одной стороны, объективно зависит от экономики, а, с другой стороны, по большей части, отстранено от непосредственного контроля над процессом инвестирования и производства, который находится в руках капиталистов. Согласно теории, государство склонно прислушиваться к капиталистам постольку, поскольку от их инвестиционных и иных решений зависит состояние экономики, а, следовательно, материальные возможности и электоральные перспективы правительства. Но ни в одном капиталистическом обществе частный капитал не играет исключительной роли в экономике, а государство не занимает только внешней позиции по отношению к процессу производства и инвестирования. Во всех капиталистических обществах экономика является смешанной, частно-государственной, причем соотношение экономических ролей капиталистов и государства в разных обществах в разные периоды исторического развития различно. Это, однако, означает, что, при прочих равных условиях, структурная власть бизнеса может варьироваться в зависимости от того, каково именно соотношение сил частного капитала и государства в экономике; в какой именно степени капиталисты сосредоточивают в своих руках контроль над инвестированием и производством, а государство отстранено от него. Можно выделить несколько аспектов, в которых это соотношение может влиять на степень структурной зависимости государства от капитала, на власть капиталистов.
Во-первых, существование в экономике крупного публичного сектора, приносящего значительные налоговые и иные доходы государству,

<45>

может ослаблять материальную, фискальную зависимость правительства от процесса накопления частного капитала, от капиталистов.
Во-вторых, наличие значительных финансово-экономических ресурсов дает государству возможность, в известной мере, смягчать последствия негативных санкций бизнеса - «инвестиционных забастовок» и «бегства капиталов», например, путем наращивания государственных капиталовложений, или формирования новых рабочих мест в общественном секторе для сокращения безработицы, или поддержки национальной валюты за счет резервов Центрального банка и пр.
В-третьих, само по себе отсутствие у частных капиталистов контроля над существенными, а иногда и системообразующими секторами, «командными высотами» экономики уменьшает доступный им потенциал и разрушительную силу негативных экономических санкций в отношении государства.
Как уже было сказано, роль частного капитала и государства в контроле над инвестиционной и производственной активностью варьируются от страны к стране и от одного периода к другому. К примеру, в странах Западной Европы, особенно в таких как Франция или Австрия, государство в гораздо большей степени вовлечено в экономику в качестве собственника средств и условий производства, чем в США. В историческом плане, в течение последних двух веков экономическая роль государства менялась: от придерживавшегося политики невмешательства «ночного сторожа» периода конкурентного капитализма XIX века до «интервенционистского» государства эпохи «государственно-монополистического» капитализма XX века. В последние два-три десятилетия практически во всем мире наблюдается отступление, отход государства из экономики в форме процессов приватизации и дерегулирования, что укрепляет экономические позиции частного капитала и, соответственно, способствует усилению его структурной власть в отношении государства.

2) Текущий уровень деловой активности и структурная власть
Структурная власть зависит от текущего состояния экономики и, в связи с этим, от данного уровня инвестиционной и деловой активности капиталистов. В самом деле, теория структурной власти утверждает, что правительство склонно защищать интересы и привилегии капиталистов, поскольку, с точки зрения своих материальных возможностей и электоральных перспектив, заинтересовано в успешном развитии экономики, в экономическом росте, условием которого является активная инвестиционная и производственная деятельность капиталистов. Исходя из этого, можно предположить, что сила структурной власти, та степень, в которой правительство подчиняет свою политику интересам капиталистов в той или иной стране в тот или иной период времени, будет, при прочих равных условиях, различаться в зависимости от того, каково наличное состояние экономики, каков текущий уровень деловой активности капиталистов, насколько они удовлетворяют правительство

<46>

с точки зрения его материальных и политических интересов. Здесь можно условно выделить, прежде всего, две ситуации.
1. Ситуация экономического и инвестиционного кризиса. Если капиталисты инвестируют неохотно, если имеет место экономический спад или застой, то, можно ожидать, что правительство, опасаясь, что экономические неурядицы подорвут его материальные возможности и популярность у избирателей, будет особенно восприимчиво к требованиям капиталистов, будет предпринимать особенно энергичные усилия для поощрения инвестиций с тем, чтобы изменить положение и обеспечить экономический рост. Ситуация экономического кризиса, таким образом, способствует тому, чтобы императивы укрепления «доверия бизнеса», обеспечения благоприятного инвестиционного климата занимали особенно выдающееся место в мотивационной структуре государственных лидеров; делает, при прочих равных условиях, более вероятным их отказ о политики, противоречащей интересам капитала.
2. Ситуация более или менее устойчивого экономического роста. Если экономика находится на подъеме, развивается успешно, если текущий уровень деловой и инвестиционной активности, в общем, удовлетворяет правительство, то оно может в меньшей степени думать об инвестициях и «доверии бизнеса» и в большей степени сосредоточиться на решении других проблем, включая социальные, на защите интересов и завоевании доверия других групп, включая организованный труд. Как пишет М. Смит, комментируя структуралистскую концепцию, «в условиях быстрого экономического роста …политикам не нужно односторонне сосредоточивать свое внимание на поощрении инвестиций. Учитывая прочное экономическое положение, должностные лица, смотря в будущее, видят, что сильная экономика улучшает их собственные виды на переизбрание. Политики не могут полностью игнорировать интересы собственников капитала, но, в сравнении с периодами падающего благосостояния, экономическая мотивация становится менее сильной. Должностные лица, следовательно, имеют некоторую свободу включить другие политические мотивации…»33. Таким образом, при прочих равных условиях, в ситуации экономического подъема, сила структурных, экономических давлений на государственную политику сравнительно меньше, а пространство для маневра по отношению к капиталу у государства больше, чем в периоды рецессий, хотя капитал, конечно, сохраняет существенную структурную власть, и государство не может позволить себе полностью пренебрегать его интересами.
Итак, при различном состоянии экономики, на разных фазах делового цикла сила структурной власти капитала может варьироваться в зависимости от того, насколько удовлетворяет правительство текущий уровень инвестиционной активности бизнеса, насколько актуаль-

<47>

ной, злободневной для него является задача обеспечения роста инвестиций и производства. Следует, однако, отметить, что взаимосвязь между состоянием экономики и силой структурной власти можно рассматривать и с другой точки зрения, исходя из того, каков потенциал санкций, находящийся в распоряжении бизнеса, насколько болезненно капиталисты могут наказать правительство за «неблагоразумную» политику. В этом случае выводы о силе структурной власти на различных фазах делового цикла могут получиться иными. Особенно показательны в данной связи ситуации глубоких экономических кризисов. В такие периоды, примером которых является «великая депрессия» 1929-33 годов в США, структурная власть бизнеса, основанная на его способности отказаться от инвестиций, может быть существенно ослаблена по причине того, что наличный уровень инвестиционной активности и так настолько низок, что, казалось бы, дальше падать уже некуда. Благодаря этому, в такие периоды экономического коллапса у правительства могут быть развязаны руки для проведения такой политики, таких социально-экономических реформ, которые в обычное время блокирует структурная власть капитала.
Словом, текущее состояние экономики далеко не однозначно влияет на структурную власть бизнеса, но то, что оно может выступать важной предпосылкой для вариации ее силы, кажется ясным.

3) Структурная власть и уровень мобильности капитала
Пожалуй, важнейшим экономическим фактором, в зависимости от которого варьируется структурная власть капиталистов в отношении национального правительства, является уровень международной мобильности капитала, т.е. его способности перемещаться через границы государств в поисках наилучших условий для накопления.
Действительно, структурная власть бизнесменов основывается на их способности отказаться от инвестиций в экономику данной страны, изъять из нее капитал и, таким образом, «наказать», хотя и не намеренно, государственную власть, если она не обеспечивает благоприятных условий для предпринимательства или, тем более, подрывает их. Но если капитал интернационально немобилен или его можно переместить из одной страны в другие только с запретительно-высокими издержками, тогда «наказать» государство за «неблагоразумную» политику весьма затруднительно, ибо отказ от вложения капитала в экономику данной страны будет означать отказ от его инвестирования вообще. Если, напротив, капитал высокомобилен, если у капиталистов существует реальный выбор того, в каких политических юрисдикциях заниматься бизнесом, в какие страны вкладывать капитал, то возможность применения санкций облегчается. Словом, при прочих равных условиях, чем мобильнее капитал, чем шире у капиталистов выбор мест для инвестирования, чем больше у них возможностей оперативно, с относительно низкими издержками и в больших объемах перемещать

<48>

капитал из одних стран в другие, тем выше возможность применения ими негативных (или, напротив, позитивных) санкций к политическим властям, тем сильнее их структурная власть и тем меньше у государства пространства для маневра по отношению к бизнесу.
Между тем, уровни мобильности капитала, во-первых, не одинаковы в различных странах и, во-вторых, исторически непостоянны. Что касается отдельных государств, то здесь многое зависит не только от особенностей тех ограничений на передвижение капитала, которые налагает национальное законодательство, например, в форме валютного контроля, но и от отраслевой структуры национальной экономики, от той роли, которую в ней играют различные, по своей мобильности, формы капитала. Например, промышленный капитал, связанный с добывающими отраслями, низко мобилен, поскольку привязан к источникам сырья, напротив, финансовый капитал наиболее мобилен. Кроме того, важно, в какой степени интернационализирована экономика того или иного государства, какова, например, доля производства, приходящегося на ТНК, каким является соотношение между объемом прямых и портфельных иностранных инвестиций, с одной стороны, и ВВП данной страны, с другой, и пр.
В историческом плане уровни мобильности капитала также разнятся в различные периоды развития капитализма. История XX века в этом смысле весьма показательна. В начале века, накануне мировой войны, на пике первой волны международной экономической интеграции, мобильность капитала была сравнительно высока. Затем в период между двумя мировыми войнами, когда усилилась национальная экономическая замкнутость, и правительства ввели существенные ограничения на движение капитала через границы, мобильность снизилась. Однако в последние несколько десятилетий (1970-90-е годы) наблюдается существенный рост международной мобильности капитала. Он является одним из важнейших проявлений процесса мировой экономической интеграции (обычно называемого глобализацией или интернационализацией) и происходит в неразрывной связи с основными его аспектами, такими как формирование и экспансия международных финансовых рынков, подъем ТНК, развитие международной торговли и пр. Рост мобильности обусловлен целым рядом причин, среди которых бурный прогресс в развитии средств коммуникации и информационных технологий; политика правительств, которые провели либерализацию контроля над капиталом, ослабив или отменив многие правовые и технические ограничения на его движение через границы; появление новых финансовых инструментов, облегчающих трансграничные потоки капитала, и пр.
Международную мобильность капитала как его потенциал, способность пересекать границы следует отличать от актуальных трансграничных потоков капитала. Как отмечает Д. Эндрюс, «важ-

<49>

но признать, что эта способность капитала пересекать международные границы может не проявляться в каждый данный момент, в силу относительного отсутствия прибыльных побуждений, вытекающих из различных уровней ожидаемого дохода в различных государствах»34. Впрочем, и актуальная мобильность капитала также чрезвычайно возросла в последнее время. Об этом свидетельствует резкое повышение роли международных, прямых и портфельных, инвестиций в экономической жизни большинства стран мира. Так, по данным, приводимым Г. Шварцем35, объем размещенных международных бондов утроился в 1980-е годы. В 1995 году в 18 стран-членов ОЭСР портфельные инвестиции составляли, в среднем, 29% ВВП, тогда как в 1970 году – только около 4%36. В 1998 году приток прямых иностранных инвестиций составил около 11% образования валового внутреннего капитала в мире, тогда как в 1980 году этот показатель не превышал 3%-ов37; доля таких инвестиций в ВВП развитых стран возросла с начала 1980-х по середину 1990х годов в три раза38.
Рост мобильности капитала в последние десятилетия означает, что возросла и лежащая в основе структурной власти способность капиталистов «наказывать» правительства, изымая свои активы из экономики. В нынешних условиях неблагоприятная с точки зрения бизнесменов политика может спровоцировать особенно значительный, быстрый и пагубный для экономики отток капитала из страны. Наиболее оперативно способны отреагировать глобальные финансовые рынки. Как пишет С. Белл, «ключевой «передаточный механизм» между рыночными предпочтениями и правительственной политикой заключается в структурной власти финансовых интересов, особенно в способности рынков определять стоимость валюты и цену и доступность капитала, в основе которой лежит возможность финансовых интересов немедленно перемещать крупные массы капитала через границы…»39. Однако быстрая реакция на неблагоприятную с точки зрения капиталистов политику может последовать не только от финансового, но и от мобильного производственного капитала. Транснациональным корпорациям (ТНК), чей подъем является одной из важнейших характеристик интернационализации, легче, чем обычным, ориентированным на один, национальный рынок компаниям, «выходить» из экономики той страны, в которой складывается неблагоприятные условия для накопления капитала.

<50>

Располагая широкой филиальной сетью во многих странах мира, обладая информацией о политико-экономических условиях в различных государствах, ТНК могут относительно быстро и с небольшими издержками перемещать капитал в наиболее выгодную для ведения бизнеса среду. Причем независимо от того, как часто ТНК прибегают к таким действиям, сама их возможность способна дисциплинировать национальные правительства.
Произошедшее в последние десятилетия, благодаря росту мобильности капитала, расширение возможностей бизнесменов переводить активы из одних стран в другие и, таким образом, наказывать или, напротив, вознаграждать национальные правительства в зависимости от их политики, втягивает государства в конкурентную борьбу за капитал, усиливая восприимчивость к интересам его владельцев. Таким образом, мы видим, что мобильность капитала является важным фактором, в зависимости от которого в историческом плане варьируется сила структурной власти бизнеса.

4) Вариативность структурной власти, политическое многообразие и необходимость намеренного контроля капитала над государством.

Как было показано выше, структурная власть вовсе не является постоянной, одинаково принудительной по отношению к государству силой во всех капиталистических обществах во все исторические периоды. Напротив, структурная власть, даже если рассматривать ее с чисто экономической точки зрения, может существенно варьироваться от страны к стране и от одного отрезка времени к другому в зависимости от роли частного капитала (и, соответственно, государства) в экономической жизни; от текущего состояния деловой и инвестиционной активности; от уровня мобильности капитала. Из непостоянства и переменчивости структурной власти, которые логически вытекают из самой ее природы, следуют два важных теоретико-методологических вывода
Во-первых, концепция структурной власти вполне совместима с признанием исторических и национальных вариаций во взаимоотношениях капиталистов и государства, с учетом фактического многообразия проводимой государством в разных обществах и в разное время экономической и иной политики. Более того, эта концепция представляется весьма полезной для сравнительного анализа, для понимания причин реально существующих отличий (а не только фундаментальных политических сходств). Ибо сама вариабельность структурной власти служит важной предпосылкой и, таким образом, объяснением национального разнообразия и исторических изменений.
Можно привести примеры такого рода объяснения. Так, Блок40 отмечает взаимосвязь между т.н. «особыми периодами» в истории капитализма XX века и реформаторской политикой государства. Многие глу-

<51>

бокие социальные и экономические реформы, которые, ущемляя некоторые краткосрочные интересы капиталистов, внесли большой вклад в рационализацию капитализма и улучшение положения рабочего класса (например, реформы «Нового курса» в США), проводились государством во время мировых войн, послевоенных реконструкций и глубоких экономических кризисов. По мнению Блока, это связано с тем, что в эти периоды структурная власть бизнеса резко сокращалась: во время войн вследствие роста значения военного производства и падения роли частного инвестирования в экономике, а также усиления контроля над международными потоками капитала и ограничений на его мобильность; в периоды сильных кризисов в связи с тем, что «низкие уровни экономической деятельности означают, что угроза падения доверия бизнеса теряет свою власть»41. Благодаря этому, правительства в эти периоды имели возможность проводить такую политику в отношении бизнеса, которую в обычное время блокирует сильная структурная власть.
Еще одним примером того, как вариация в силе структурной власти может объяснять историческое своеобразие политики, служит, конечно, анализ политических изменений в развитых капиталистических обществах в последние десятилетия в связи с процессом глобализации. Действительно, многие новые явления, наблюдаемые в политике правительств этих стран в последние несколько десятилетий (дерегулирование экономики, «игра на понижение» в налоговой и социальной сфере, монетаристская бюджетно-финансовая политика), довольно убедительно объясняются усилением структурной власти капитала вследствие роста его мобильности и возросшей необходимостью для государств конкурировать друг с другом за привлечение инвестиций42.
Во-вторых, понимание структурной власти капитала в отношении государства как переменной, относительной, а не абсолютной или всемогущей политической силы обнаруживает важность инструментальной власти, необходимость использования капиталистами намеренных форм политического контроля для отстаивания своих интересов. При прочих равных условиях, чем меньше (например, вследствие отсутствия возможностей «выхода») способность капиталистов в качестве инвесторов, косвенно и структурно, влиять на политику государства, тем больше их потребность в том, чтобы использовать намеренные, целенаправленные способы политического влияния. Как отмечают Хакер и Пирсон, «оба пути влияния релевантны в развитых индустриальных демократиях – хотя тот или другой являются часто более

<52>

значимыми в определенное время или в определенном месте. Если структурная власть достаточно велика, то нет особой нужды в том, чтобы прибегать к инструментальным попыткам изменить или блокировать публичную политику. Там, где структурная власть не имеет успеха, инструментальное влияние становится более важным»43.
Интересное подтверждение этого соотношения между инструментальной и структурной властью, правда, применительно не к национальной, а к городской политике, мы находим в теориях городских режимов, которые представляют собой довольно устойчивые правящие коалиции, доминирующие в городской политике, ключевыми участниками которых являются, с одной стороны, местные публичные чиновники, а, с другой, бизнесмены. Участие бизнесменов в таких коалициях предполагает их активное и сознательное взаимодействие с местной администрацией в процессе выработки политики, т.е. осуществление капиталистами в различных формах намеренного политического влияния, инструментальной власти. Было, однако, замечено44, что режимы, с наибольшей вероятностью, формируются в тех городах, где существует локализованная, «зависимая от места» бизнес-элита, и что наиболее активную роль в них склонны играть бизнесмены, владеющие немобильными активами (например, землей или иной недвижимостью), тогда как мобильный, например, транснациональный капитал обычно стоит в стороне. Как представляется, неодинаковая склонность различных капиталов прямо взаимодействовать с чиновниками в выработке городской политики связана с вариациями в их структурной власти. Как было показано, структурная власть, в частности, варьируется в зависимости от мобильности капитала. Укорененный в городской экономики, низко мобильный или немобильный бизнес, несомненно, обладает известной структурной властью, вытекающей из его экономической роли, однако эта власть серьезно ограничена тем обстоятельством, что такие фирмы не могут убедительно угрожать чиновникам «выходом» из их юрисдикции в случае неблагоприятной политики. Привязка к данной территории и ограниченность структурной власти, побуждает эти капиталы активно и целенаправленно участвовать в городской политике, стремясь повлиять на решения чиновников в своих интересах. Напротив, мобильные фирмы обладают сильной структурной властью, вытекающей из их способности вывести капитал из данной политической юрисдикции, нанеся вред городской экономике. Сильная структурная власть и возможности выхода делают для этих фирм сравнительно менее значимыми инструментальные формы влияния на политику, и побуждают чиновников учиты-

<53>

вать их интересы, даже при отсутствии прямого политического действия. Как отмечают К. Коно и соавторы, «корпорации, укорененные в географически обширных финансовых и нефинансовых рынках, обладают пространственной гибкостью. ... Чем больше способность фирмы покидать место размещения ее штаб-квартиры, тем меньше она нуждается в том, чтобы участвовать в местной коалиции роста. ... Мобильность является источником системной власти, которая побуждает местные коалиции роста действовать в интересах корпорации»45.

5. Полиархическая демократия как предпосылка и противовес структурной власти бизнеса.

Согласно теории структурной власти, одна из главных причин, объясняющих восприимчивость государственной элиты к интересам капиталистов, состоит в опасении политических лидеров того, что в случае падения инвестиционной активности и, как следствие, ухудшения макроэкономической ситуации их популярность среди избирателей и шансы на переизбрание снизятся. Таким образом, в условиях демократии полиархический и, прежде всего электоральный контроль над государственной властью, ее зависимость от избирателей оказывается как бы встроенным в механизм структурной власти капитала, опосредствуя зависимость государства от капиталистов. Полиархический, электоральный контроль, как ни парадоксально, служит одной из предпосылок структурной власти капитала.
Не существует, однако, никаких теоретических и эмпирических оснований полагать, что предпочтения избирателей всегда соответствуют интересам и потребностям капитала, что давления на государство, исходящие от полиархии, всегда дружественны бизнесу и содействуют осуществлению его структурной власти. Избиратели и различные «заинтересованные группы» хотят не только здоровой или процветающей экономики, они могут также требовать у государства социальной защиты от капризов рыночной стихии, улучшения условий труда, экологической безопасности, сокращения социальных неравенств, развития производственной демократии и пр. Многие из этих и других требований идут вразрез с интересами капиталистов, а их осуществление способно ухудшить инвестиционный климат. Например, развитие «социального государства» или сокращение неравенств могут предполагать повышение налогов на прибыли и личные доходы капиталистов, а развитие производственной демократии и поддержание экологической безопасности – законодательное регулирование деятельности и ограничение автономии капитала. Наконец, часть избирателей и «заинтересованных групп» может придерживаться

<54>

радикально левых взглядов, выступая против самих основ капитализма, против господства частной собственности на средства производства, на котором зиждется структурная и иная власть капитала. Словом, полиархический контроль не является всего лишь звеном в механизме структурной власти капитала, но имеет самостоятельное значение. Структурный контроль со стороны бизнеса и полиархический, в частности электоральный контроль – это две относительно самостоятельные формы давления на государственную политику в условиях капиталистических демократий, отношения между которыми имеют сложный, противоречивый характер.
Сосуществование двух этих форм означает, что государственная власть в условиях капиталистических демократий часто оказывается перед непростыми дилеммами относительно выбора политического курса. Как поступить, что выбрать, если популярная политика (скажем, социальная или экологическая) невыгодна бизнесу и может повредить инвестированию, предполагая, например, повышение налогов, ограничение предпринимательской автономии? Или если, напротив, необходимость улучшения делового климата, укрепления доверия бизнеса требует непопулярных мер, в частности сокращения социальных расходов? Крайние версии теории структурной власти и некоторые, производные от них концепции склонны предполагать, что государство в таких случаях всегда или почти всегда будет брать сторону капиталистов, что электоральное давление контроль почти всегда неэффективно, когда оно противоречит той политической логике, к которой государство предрасполагает структурная власть капитала. Примерами таких теорий, которые стали особенно популярными в связи с глобализацией экономики и ростом мобильности капитала, являются концепция «игры на понижение» и некоторые версии теории «конкурентного государства». Так, согласно М. Нифилду, специфика «конкурентного государства» состоит в том, что «оно не признает никаких иных обязательств, кроме обязательств перед капиталом. Его задача больше не заключается в том, чтобы быть посредником между конфликтующими потребностями капитала и своих граждан, но скорее в том, чтобы принуждать своих граждан … приспосабливать свои потребности и поведение к императивам глобальной конкуренции»46. Как утверждает Кокс, сегодня государство «становится: агентством для приспособления национальных экономических практик и политики к ощущаемым потребностям глобальной экономики», «приводным ремнем от глобальной экономики к национальной, там, где прежде оно действовало как бастион, защищающий внутреннее благосостояние от внешних потрясений»47. По мнению Д. Драйзека, «первым приоритетом политических деятелей должно быть привлечение инвестиций и

<55>

предотвращением бегства капитала. Народному контролю над политикой нельзя позволить вмешиваться в этот императив»48. Резюмируя эти взгляды, критик структурализма М. Смит пишет: «общественное мнение по поводу конкретных политических решений не обязательно расходится с тем, чего хочет бизнес, …. но когда возникают конфликты, политики должны следовать интересам бизнеса»49.
Такая точка зрения, однако, предполагает своего рода «двойной стандарт». Действенность полиархического контроля признается постольку, поскольку он содействует структурной власти, и не признается постольку, поскольку он противодействует ей. Однако сомнительно, чтобы в одном случае (поддержка структурной власти) электоральный контроль был всегда эффективен, а в другом случае (противодействие структурной власти) – всегда неэффективен. Выходит так, что в одних случаях политики боятся негативных санкций со стороны избирателей, а в других – нет? Как отмечает П. Бернхаген, «с теоретической точки зрения, предположение, что демократически избранные политические деятели сталкиваются только с одним видом принуждений, которые передаются электоральными последствиями макроэкономической ситуации, кажется нереалистичным. Поскольку политики используют идеологию в качестве действенного способа донести свои цели и платформы до избирателей, они вынуждены быть, в некоторой степени, идеологически последовательными.… Ради доверия к себе и своей репутации – бесценных активов в электоральной конкуренции – избранные чиновники имеют сильные мотивы следовать своим собственным идеологическим ярлыкам и выполнять свои предвыборные обещания»50.
Словом, в действительности, нет никаких гарантий того, что, столкнувшись в процессе выработки и осуществления политики с противоречием между экономическими императивами и требованиями, исходящими от избирателей или «заинтересованных групп», например, профсоюзов и пр., демократически избранные чиновники обязательно сделают выбор в пользу первых (впрочем, нет и гарантии обратного). Как пишет М. Смит, «можно вообразить сценарии, при которых электоральные побуждения политиков реагировать на мнение избирателей сталкиваются с побуждениями стимулировать инвестирование. Избранные чиновники могут разрываться, например, между поддержкой политики из-за ее популярности у публики и отказом от политики, потому что она могла бы повредить экономическому росту. В той степени, в которой эти напряжения возникают, первые мотивы … могут быть достаточно сильными, чтобы подавить последние»51.
Возможность противоречий между той политической логикой, к ко-

<56>

торой подталкивает государство его структурная зависимость от капитала, и теми требованиями, которые исходят от полиархии, от избирателей, а также неопределенность выбора чиновников вскрывают, во-первых, важность инструментальной власти капитала и, во-вторых, неизбежность национального и исторического своеобразия политики. Поскольку нет гарантии того, что политические деятели будут следовать логике структурной власти, а не пойдут на поводу у требований избирателей или каких-либо «заинтересованных групп», капиталисты не могут просто полагаться на действие экономических принуждений, просто довериться выбору государственных чиновников. Чтобы обеспечить осуществление своих интересов, они должны активно вмешиваться в политику, используя интенциональные способы контроля, прибегая к инструментальной власти. Как писал Домхофф, «поскольку не существует гарантии того, что основная масса населения и правительственные чиновники будут принимать корпоративную точку зрения во всех обстоятельствах, необходимо рассматривать способы, при помощи которых персонал и экономические ресурсы высшего класса и корпоративного сообщества вовлечены в усилия по формированию духа … политики и по влиянию на … правительство непосредственно»52.
Интенциональный контроль бизнеса над государственной политикой играет в данном случае двоякую роль. Во-первых, он снижает вероятность расхождения между политическими предпочтениями избирателей, с одной стороны, а, с другой, интересами бизнеса и императивами накопления капитала. Здесь следует отметить, прежде всего, совокупность методов, посредством которых бизнесмены и их организации «пытаются формировать убеждения, аттитюды и мнения населения (по Домхоффу, «процесс идеологии»53). Важную роль в выработке и распространении в обществе политических представлений, конгруэнтных интересам капитала, играют группы по разработке политики, состоящие, в основном, из бизнесменов; предпринимательские ассоциации, средства массовой информации; находящаяся под влиянием бизнеса система образования и пр. Наряду с «идеологическим процессом», большое значение имеет поддержка бизнесом политических партий и кандидатов правого и центристского толка; финансовое и иное содействие им в ведении политической и избирательной борьбы, в завоевании доверия избирателей к их программам, наиболее близким предпочтениям бизнесменов. Общим эффектом использования всех этих средств намеренного политического контроля является снижение вероятности серьезных вызовов со стороны полиархии интересам капитала и той логике действий, к которой государственных чиновников предрасполагает структурная зависимость от капиталистов.

<57>

Во-вторых, интенциональные формы контроля делают более вероятным, что, столкнувшись в процессе выработке и осуществления политики с противоречиями между экономическими императивами и интересами бизнеса, с одной стороны, и требованиями избирателей или некоторых «заинтересованных групп» (например, профсоюзов или экологистов), с другой, чиновники возьмут сторону капитала. Здесь большое значение имеют рекрутирование выходцев из бизнеса в государственный аппарат; различные формы покровительства политикам со стороны капиталистов, от прямого подкупа до обещания выгодной работы в частном секторе после ухода с государственной службы; также финансовое и иное содействие политическим партиям и кандидатам правого и центристского толка в периоды избирательных кампаний. Все эти методы намеренного влияния содействуют тому, чтобы в государственную элиту входили люди, которые в силу своего жизненного опыта и мировоззрения, либо по причине непосредственной финансовой зависимости от бизнеса, были склонны отдавать приоритет его интересам. Таким образом, структурная зависимость от капитала в данном случае поддерживается и усиливается иными, связанными с намеренным политическим контролем, формами зависимости (материальной, идейной и пр.), что создает дополнительные предпосылки тому, чтобы, сталкиваясь с политическими дилеммами, вырастающими из противоречий между экономическими императивами и требованиями избирателей, чиновники следовали логике первых.
Кроме этих методов, не менее важную роль играет также лоббистская деятельность предпринимательских ассоциаций и различных групп по разработке политики, в которые широко вовлечены бизнесмены. Эти организации являются не просто посредниками между «структурными принуждениями» и государством. Механизм структурной власти предполагает, что правительство вырабатывает свою политику, исходя из представлений о том, как, позитивно или негативно, бизнес может отреагировать на те или иные шаги, из ожидаемых реакций рынков. Но эти представления и ожидания складываются на основе той информации и экспертизы, которую получают чиновники. Будучи важным источником информации и экспертизы для правительства, ассоциации бизнеса и группы по разработке политики способны, в большой мере, определять его политические позиции. От их ресурсов и умений, во многом, зависит то, какой выбор сделает государство, столкнувшись с противоречиями между «экономическими императивами» и требованиями избирателей или, например, профсоюзов. Кроме того, предпринимательские ассоциации могут, намеренно преувеличивая негативные (отток капитала) или позитивные (рост инвестиций) последствия тех или иных шагов правительства, добиваться от него больших выгод для бизнеса, чем это можно было бы предположить, исходя только из «структурных принуждений» (это особенно возможно в тех случаях, когда у прави-

<58>

тельства нет альтернативных этим организациям источников экономической информации и экспертизы54).
Таким образом, намеренные формы политического влияния капитала, вопреки заявлению Пуланзаса, «имеют значение» и не являются лишь, согласно выражению Блока, «глазурью на пироге классового господства». Инструментальная власть - важный элемент в механизме реализации интересов капиталистов. Более того, интенциональные способы контроля капитала над государством как бы «вплетены» в механизм самой структурной власти, обеспечивая существенные условия, политические предпосылки, благоприятствующие ее реализации. Следует, впрочем, отметить, что это вовсе не означает, что структурная власть не может осуществляться без поддержки намеренных форм контроля бизнеса над политикой. Независимая, самостоятельная роль, так сказать, «чистый эффект» структурной власти может больше всего проявляться именно в тех ситуациях, когда капитал инструментально слаб, и его интересы находятся под угрозой55. Например, когда к власти приходят левые партии, не поддерживаемые бизнесом и выступающие с программой, более или менее враждебной его интересам, и когда эти партии, сталкиваясь с угрозой или реальностью экономических санкций со стороны капиталистов и, как следствие экономического кризиса, вынуждены отказываться от своих исходных целей и приспосабливать политику к интересам бизнеса. Одним из самых ярких таких примеров, показывающих силу структурной власти, стал провал «ограниченного социалистического эксперимента», предпринятого коалицией социалистов и коммунистов во Франции в начале 1980-х годов.
В заключение, следует отметить, что зависимость публичных чиновников от полиархического контроля, возможность расхождения между требованиями граждан и логикой структурной власти и неопределенность политического выбора в этой ситуации вскрывают не только важность намеренного влияния капитала, но, в тесной связи с этим, неизбежность национального и исторического многообразия взаимоотношений бизнеса и государства и проводимой политики. Особенности предпочтений избирателей, специфика форм политического представительства, характер правящих партий и государственной элиты, степень влияния профсоюзов и союзов предпринимателей, соотношение сил в политической борьбе – все эти и другие характеристики политической жизни, существенно варьирующиеся в национальном и историческом плане, определяют, в какой мере государство служит интересам бизнеса в той или иной стране, в тот или иной период времени.

<59>

6. Структурная власть бизнеса: особенности детерминации политики.

Относительность и ограниченность структурной власти связаны не только с тем, что она значительно варьируется в зависимости от экономических факторов, и что существует противостоящая ей полиархическая власть, но и с самим характером ее детерминирующего воздействия на политику. Структурная власть капитала иногда рассматривается в качестве абсолютной и всеобъемлющей принудительной силы, которая превращает государственных деятелей в марионеток, не оставляя им возможности выбора и предопределяя их решения по конкретным политическим вопросам. Структурная власть выступает, таким образом, в качестве механизма, который не просто побуждает чиновников стремиться к обеспечению благоприятных условий для бизнеса, но и навязывает им совершенно определенный политический курс, отвечающий интересам капитала. В этой связи вспоминается характеристика структуралистской концепции Пуланзаса, данная Милибэндом, по словам которого «...то, что государство делает в каждый определенный момент времени и все время, определяется всецело ... объективными отношениями. ... Структурные принуждения системы ... превращают тех, кто руководит государством, в простейших функционеров и исполнителей политики, навязанной им «системой»»56.
Представляется, однако, что такое понимание структурной детерминации государственной политики серьезно искажает ее действительный характер. В реальности, структурная власть определяет правительственную политику скорее на уровне повестки, чем конкретных решений и действий. Зависимость государства от капитала, действительно, устанавливает важные цели правительственной политики; она хорошо объясняет, например, тот факт, что на политической повестке выдающееся место постоянно занимают вопросы обеспечения национальной конкурентоспособности, инвестиционной привлекательности, задачи поддержания и укрепления «доверия бизнеса» и, в конечном счете, обеспечения экономического роста. Хотя, как было показано, в условиях полиархии, не существует гарантий того, что эти цели и устремления будут всегда первостепенными, оттесняя на второй план вопросы социальной защиты, экологической безопасности, социального равенства, обычно волнующие большую часть избирателей. С другой стороны, структурная власть бизнеса, во многом, ответственна за то обстоятельство, что некоторые вопросы, явно опасные для бизнеса и чреватые оттоком капитала (например, радикальное расширение рабочего контроля на предприятиях или сокращение социального неравенства посредством резкого повышения налогов на прибыли и крупные доходы) даже не поднимаются и не обсуждаются, не выносятся на политическую повестку.

<60>

Существенно определяя характер повестки, и содействуя исключению явно враждебных бизнесу альтернатив, структурная власть, однако, не сообщает правительственным чиновникам знаний о том, что конкретно следует делать в данной ситуации для привлечения инвестиций, для достижения целей экономического роста. Сама по себе зависимость от капитала не дает указаний публичным чиновником относительно того, в чем именно заключается наилучший с точки зрения интересов бизнеса выбор при принятии конкретных политических решений. Хакер и Пирсон пишут, что «структурная власть является сигнальным механизмом; сама по себе она не диктует выбор политики. Правительства должны решать, какие политики будут поддерживать инвестирование. Это требует сложных калькуляций, которые являются продуктом внешних давлений (включая культурные) и внутренних систем принятия решений. Перспектива или реальность деинвестирования может устанавливать повестку для правительств и помогать определять (или исключать) альтернативы, но этот сигнал не говорит правительствам, что надо делать»57. П. Бернхаген и Т. Браунингер отмечают, что «хотя политические деятели могут хорошо осознавать общие структурные давления («это» же экономика, глупый!), им часто будет менее ясно, в чем именно бизнес нуждается в данной ситуации и по отношению к определенной политике»58.
Разрабатывая и осуществляя политику, направленную на привлечение инвестиций и стимулирование деловой активности, чиновникам приходится часто выбирать между различными вариантами действий, последствия которых для функционирования бизнеса неоднозначны и могут проявиться только через более или менее длительный промежуток времени. Сложности и неопределенность политического выбора особенно очевидны, если учесть многогранность самого понятия «благоприятный инвестиционный и деловой климат». Оно включает самые разные параметры, от развитой инфраструктуры и квалифицированной рабочей силы до низких налогов и сбалансированного бюджета, от невысокой коррупции до социально-политической стабильности. Причем эти компоненты могут быть противоречиво связаны друг с другом. Например, стремление государства к установлению низких налогов и к сбалансированному бюджету, считающихся привлекательными для мобильного капитала, может подорвать способность государства финансировать выгодные бизнесу программы подготовки и переподготовки кадров, или поддерживать систему социальной защиты - важный фактор политической стабильности. Или попытка либерализации и дерегулирования трудовых отношений в интересах бизнеса может подорвать трудовой мир, необходимый для успешного накопления капитала. В общем, государство, стремясь обеспечить благоприятные условия для инвестиций,

<61>

часто сталкивается с непростыми дилеммами при выборе политики. Готовых, пригодных для всех стран рецептов и безотказных стратегий (типа пресловутой «игры на понижение») не существует. Трудности формулирования политики, содействующей накоплению капитала, усугубляются, несомненно, еще и разнообразием самого бизнеса, который вовсе не представляет собой однородную массу, всегда одинаково реагирующую на государственную политику, как неявно предполагает теория структурной власти, а разделен на различные слои и фракции с различными, а порой и противоположными интересами.
Некоторые теоретики структурной власти, например Блок, склонны приписывать (хотя и непоследовательно) правительственным чиновникам внутренне присущую, данную «по определению», автоматическую способность работать на благо класса капиталистов и экономики, решая в их интересах проблемы выбора политики. Блок отмечает, что «в отличие от индивидуального капиталиста, государственные руководители не должны действовать на основе узкой, ориентированной на максимизацию прибыли рациональности. Они способны вмешиваться в экономику на основе более общей рациональности. Вкратце, их структурная позиция дает государственным менеджерам и интерес, и способность содействовать процессу накопления инвестирования»59. Хотя и можно согласиться с Блоком в том, что государственные менеджеры способны действовать на основе более широкой рациональности, чем капиталисты, тем не менее, их рациональность остается сугубо ограниченной, их знание наличных экономических условий и потребностей экономики и бизнеса в своей стране и в других странах (что особенно важно, учитывая международную конкуренцию за капитал) далеко не совершенно. Как пишет К. Стоун, маловероятно, «чтобы какая-либо группа лиц, принимающих решения, имела безошибочное суждение о том, что наилучшим образом соответствует экономическим интересам» сообщества60.
«Ограниченная рациональность» государственных лидеров и возможность различных политических стратегий с неопределенными и неоднозначными последствиями означают, во-первых, что чиновники, стремясь создать наиболее благоприятные условия для бизнеса, не застрахованы от ошибочной, объективно не способствующей, а препятствующей достижению этой цели политики. Во-вторых, что, даже если государственные деятели достигают согласия по поводу целей политики (инвестиционная привлекательность и экономический рост), то при выработке конкретных шагов, направленных на их достижение, консенсус вполне может уступать место спорам. Как отмечает М. Смит, теория структурной власти «заблуждается, опираясь на нереалистичное описание выборных чиновников. Напомним, что

<62>

эта теория предполагает, что политические деятели, в общем, соглашаются относительно предполагаемых эффектов, которые данная политика будет иметь на экономику. Выборные чиновники, согласно предположению, принимают законодательство, которое, как они полагают, приносит выгоду экономике, воздерживаясь от политики, которая, как они думают, повредит экономике. Однако, подобно обычным гражданам, журналистам и ученым, политики часто не соглашаются по поводу вероятных последствий различных инициатив»61.
Нереалистичность представлений о публичных чиновниках как о марионетках «структурных принуждений», равно как и о группе, обладающей «по определению» способностью сплоченно работать на благо накопления капитала, показывает, что никакой автоматической связи между структурной зависимостью государства от экономики и конкретной, практической политикой, отвечающей интересам капиталистов, не существует. Это, в свою очередь, вскрывает недостаточность структурной власти для реализации интересов бизнеса, необходимость инструментальных форм контроля и неизбежность национальных и исторических вариаций в политике. Поскольку конкретные решения и действия государства не вырастают из структурных принуждений или из особого знания государственных деятелей, а скорее вырабатываются в ходе политической борьбы между различными социетальными силами, а также группами самих чиновников, то соотношение сил в этой борьбе, различное в разных странах и в разные периоды времени, будет определять своеобразие конкретной политики. Очевидно, что у капиталистов не существует оснований уклоняться от участия в этой борьбе, пассивно полагаясь в деле политической реализации своих интересов на действие структурных принуждений или мудрость государственных лидеров, которые «знают как лучше». Они, напротив, должны активно вмешиваться в политическую борьбу, используя различные формы инструментальной власти, с тем, чтобы обеспечить не только благоприятный для себя характер повестки, но и повседневный учет своих интересов и предпочтений в процессе принятия и осуществления конкретных политических решений. Более того, они должны прилагать усилия с тем, чтобы убедить чиновников, у которых может быть свое представление о том, что служит благу экономики и бизнеса, принять их точку зрения по тем или иным вопросам. Хотя структурная власть капитала и формирует, в большой мере, общий профиль политики, именно эффективностью интенциональных форм контроля, активным и успешным участием бизнесменов в политической борьбе определяется влияние интересов бизнеса на конкретные политические решения. Как пишут Хакер и Пирсон, «та степень, в которой бизнес влияет на выбор конкретной политики является функцией скорее инструментальной, чем структурной власти»62.

<63>

Заключение
В статье проанализирована теория структурной власти бизнеса, возникшая во второй половине 1970-х годов в рамках плюрализма и марксизма как реакция на критику традиционных для этих парадигм взглядов на взаимоотношения бизнеса и государства. В отличие от классического плюрализма и инструменталистского марксизма данная теория сводит к минимуму роль интенциональных форм политического влияния в механизме реализации общих интересов капитала. Вместо этого акцент делается на объективную зависимость государства от экономики и основанную на ней структурную власть бизнеса, т.е. способность капиталистов в качестве инвесторов косвенно и ненамеренно контролировать политику. Утверждается, что постоянная угроза деинвестирования со стороны бизнесменов и, как следствие, опасность экономического кризиса заставляет правительство систематически заботиться об их интересах, даже если они непосредственно не вмешиваются в политику.
Научное и политическое значение теории структурной власти состоит в том, что она показывает уникальность и привилегированность положения бизнеса в политической системе; объясняет фундаментальные сходства в политике государств разных капиталистических обществ, существующие несмотря на глубокие различия в формах политического представительства, характере правящих партий и социальном составе государственных элит; вскрывает причины провала традиционного социал-реформистского проекта трансформации капитализма. Однако в своем исходном виде данная теория как набор утверждений о взаимоотношениях бизнеса и государства в условиях капиталистического общества вообще, не позволяет объяснить существенные вариации в этих отношениях и в государственной политике в разных странах и в разные исторические периоды. Более того, ее крайние версии, трактующие структурную власть как абсолютную и всемогущую принудительную силу, в принципе, не совместимы с признанием таких различий, а также того очевидного факта, что капиталисты постоянно прибегают к разнообразным формам намеренного влияния (инструментальной власти) для защиты своих общих интересов, и время от времени терпят поражения в политической борьбе.
В статье предпринята попытка показать, что структурная власть бизнеса является не постоянной и абсолютной, но переменной и ограниченной политической силой и в этом качестве совместима с существованием национальных и исторических различий в отношениях бизнеса и государства, а также с важной ролью инструментальной власти в реализации интересов капитала.

<64>

Во-первых, сила структурной власти варьируется в зависимости от таких экономических условий, как роль частного капитала в экономике, текущий уровень деловой активности капиталистов, уровень мобильности капитала. Во-вторых, в условиях демократии важным фактором, ограничивающим структурную власть бизнеса, выступает зависимость государственных лидеров от избирателей и различных «заинтересованных групп». В-третьих, структурная власть определяет политику скорее на уровне повестки, чем конкретных решений и действий и, поэтому, не является достаточным условием формирования политического курса, отвечающего интересам бизнеса.
Относительность и ограниченность структурной власти вскрывает значение различных форм инструментальной власти (формирование общественного мнения, лоббизм, финансирование партий, личная уния) в механизме контроля бизнеса над политикой. Во-первых, инструментальная власть создает благоприятные условия для реализации структурной власти, уменьшая вероятность вызовов интересам капитала со стороны полиархии, а также способствуя тому, чтобы чиновники при выработке политики следовали этим интересам, даже если они противоречат требованиям избирателей. Во-вторых, хотя структурная власть, во многом, задает общие рамки политики, влияние бизнеса на принятие решений по конкретным вопросам зависит скорее от инструментальной власти. В-третьих, роль инструментальной власти бизнеса, при прочих равных условиях, тем более велика, чем меньше, например, в силу ограниченной мобильности капитала, его структурная власть.
Наконец, следует отметить, что хотя объективная зависимость от капитала и определяет некоторые важные сходства в государственной политике разных капиталистических обществ, она не ведет к единообразию. С одной стороны, сама вариативность структурной власти в зависимости от ряда экономических условий служит основанием различий. С другой, поскольку конкретная политика не вытекает автоматически из структурных принуждений, а скорее формируется в ходе политической борьбы, в которой интересы бизнеса могут сталкиваться с мощными противовесами, то ее характер и степень соответствия этим интересам варьируются в различных обществах и в различные периоды в зависимости от соотношения политических сил и других особенностей социально-политической жизни.


1 Обзоры дискуссии о роли бизнеса в политической жизни, его взаимоотношениях с государством см., например в: Cox A., Furlong P., Page E. Power in capitalist societies: Theory, explanations and cases. Brighton (Suss.): Wheatsheaf books, 1986; Schneider V., Tenbuecken M. Business and the State:Mapping the Theoretical Landscape // www.ucl.ac.uk/spp/download/ political_science/londonVSMT_fin.pdf; Wilson G.K. Thirty Years of Business and Poitics // www.ucl.ac.uk/spp/download/publications/sppwp2.pdf.
2 Dahl R. Who Governs? Power and Politics in an American City. New Haven: Yale University Press, 1964; Truman D.B. The Governmental Process: Political Interests and Public Opinion. New York: Knopf, 1951; Polsby N.W. Community Power and Political Theory. New Haven, London: Yale University Press, 1963.
3 См., напр.: Miliband R. The state in capitalist society: The analysis of the Western system of power. London, New York: Quartet books, 1987; Политический механизм диктатуры монополий / Отв. ред. Левин И.Д., Туманов В.А. М.: Наука, 1974.
4 Миллс Р. Властвующая элита. М.: Изд-во иностранной литературы, 1959; Паренти М. Демократия для немногих. М.: Прогресс, 1990; Hunter F. Community Power Structure. A Study of Decision-makers. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1953; Hunter F. Community Power Succession: Atlanta’s Policy-Makers Revisited. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1980; Domhoff G.W. The powers that be: Processes of ruling-class domination in America. New York: Vintage books, 1979; Domhoff G.W. Who rules America? Englewood Cliffs (N.J.): Prentice-Hall, 1967; Domhoff G.W. Who rules America now? Englewood Cliffs (N.J.): Prentice-Hall, 1983.
5 Rose A.M. The Power Structure: Political Process in American Society. New York: Oxford University Press, 1967. P. 22.
6 См.: Hacker J.S., Pierson P. Business Power and Social Policy: Employers and the Formation of the American Welfare State // Politics and Society. 2002. Vol. 30. № 2. P. 277-325.
7 Bloc F. The Ruling class does not Rule: Notes on the Marxist Theory of the State // The State: Critical concepts / Ed. by Hall J.A. London, New York: Routledge, 1993. Vol. 1. P. 130-146; Lindblom C.E. Politics and Markets: The world’s political-economical systems. New York: Basic books, 1977; Offe C., Ronge V. Theses on the Theory of the State // Classes, power and conflict. Classical and contemporary debates / Ed. by Giddens A. and Held D. Berkeley, Los Angeles: Univ. of California press, 1982. P. 249-257.
8 См., в частности: Poulantzas N. The Problem of the Capitalist State // Ideology in Social Science. Readings in critical social theory / Ed. by Blackburn R. London: Collins, 1973. P. 245-246.
9 См., напр.: Hugh W. Structural Power—A Contradiction in Terms? // Political Studies. 1981. Vol 35. P. 593-610; Smith M. Public opinion. Elections, and Representation within a Market Economy: Does the Structural Power of Business Undermine Popular Sovereignty // American Journal of Political Science. 1999. Vol. 43. № 3. P. 842-863; Bernhagen P., Brauninger T. Structural power, information asymmetry and public policy: A signaling model of business lobbying in democratic capitalism. Paper prepared for the 2nd ECPR Conference, September 18-21, 2003, Marburg // www.tbraeuninger.de/download/Pat_Tom_ECPR_06.pdf; Marsh D. Interest Group Activity and Structural Power: Lindblom's Politics and Markets. West European Politics. 1983. Vol. 6. № 2. P. 3-14. См. также: Hacker J.S., Pierson P. Business Power and Social Policy: Employers and the Formation of the American Welfare State // Politics and Society. 2002. Vol. 30. № 2. P. 280-282.
10 Bloc F. Op. cit. P. 136.
11 Offe C., Ronge V. Theses on the Theory of the State. P. 250.
12 Lindblom C.E. Democracy and market system. Oslo: Now. Univ. press, 1991. P. 126.
13 Offe C., Ronge V. Op. cit. P. 250.
14 Lindblom C.E. The policy-making process. Englewood Cliffs (N.J.): Prentice-Hall, 1980. P. 72.
15 Lindblom C.E. Politics and Markets. P. 178.
16 Bloc F. Op. cit. P. 137.
17 Lindblom C.E. Market As Prison // Journal of Politics. 1982. Vol.44. № 2. P. 329.
18 Betts K. The Conditions of Action, Power and the Problem of Interests // Power: Critical Concepts / Ed. by Scott J. London: Routledge, 1994. Vol. 2. P. 351-152.
19 Stone C.N. Systemic Power in Community Decision-Making: A Restatement of Stratification Theory // Power: Critical Concepts / Ed. by Scott J. London: Routledge, 1994. Vol. 2. P. 209.
20 Lindblom C.E. The policy-making process. P. 76.
21 Bloc F. The Ruling class does not Rule. P. 137.
22 Poulantzas N. Op. cit. P. 245-246.
23 Offe C., Ronge V. Theses on the Theory of the State. P. 250.
24 Bloc F. The Ruling class does not Rule. P. 135.
25 Мандел Э. Власть и деньги. М.: Экономическая демократия, 1992. С. 216. Об особенностях основанной на сотрудничестве с крупным капиталом экономической политики шведских социал-демократов см.: Israel J. Swedish Socialism and Big Business // Acta Sociologica. 1978. Vol. 21. № 4. P. 341-353.
26 О «пределах реформизма» см., напр.: Maravall J.M. The limits of reformism: parliamentary socialism and the marxist theory of the state // British Journal of Sociology. 1979. Vol. 3. № 3. P. 267-290.
27 Bell S., Moran M. The Politics of Economic Adjustment: Explaining the Transformation of Industry-State Relationships in Australia // Political Studies. 1995. Vol. 43. Issue 1. P. 39, 44.
28 Miliband R. Reply to Poulantzas // Ideology in Social Science. Readings in critical social theory / Ed. by Blackburn R. London: Collins, 1973. P. 259.
29 См., напр.: Peterson P. E. City limits. Chicago: University of Chicago Press, 1981; Imbroscio D. L. Reformulating urban regime theory: The division of labor between state and market reconsidered // Journal of Urban Affairs. 1998. Vol. 20. № 3. P. 233–248.
30 См., напр.: Neufeld M. Globalisation and the Re-Definition of Democratic Governance: From Compensatory to Protective Democracy. TIPEC Working Paper 01/7 // www.trentu.ca/tipec/neufeld7.pdf; Gray J. False Dawn - The Delusions of Global Capitalism. London: Granta Books, 1998; Greider W. One World Ready or Not - The Manic Logic of Global Capitalism. New York: Simons & Schuster, 1997.
31 Miliband R. Reply to Poulantzas. P. 259.
32 Hacker J.S., Pierson P. Business Power and Social Policy. P. 281.
33 Smith M. Public opinion, Elections, and Representation within a Market Economy. P. 846.
34 Andrews D. Capital Mobility and State Autonomy: Toward a Structural Theory of International Monetary Relations // International Studies Quarterly. 1994. № 38. P. 195.
35 Schwartz G. Social Democracy Going Down or Down Under: Institutions, Internationalized Capital and Indebted States // Comparative Politics. 1998. Vol. 30. № 3. P. 253.
36 Burgoon B. Globalization and Welfare Compensation: Disentangling the Ties that Bind // International Organization. Summer 2001. Vol. 55. № 3. P. 529.
37 World Investment Report. 2000. Table 1.2. P. 5.
38 Burgoon B. Op. cit.
39 Bell S. Globalisation, neoliberalism and the transformation of the Australian state //Australian Journal of Political Science. 1997. Vol. 32. Issue 3. P. 345.
40 Bloc F. The Ruling class does not Rule: Notes on the Marxist Theory of the State. P. 142.
41 Bloc F. Op. cit. P. 142.
42 Подробнее об этом см., напр.: Rodrik D. Has Globalization Gone Too Far? Washington, D.C.: The Institute for International Economics, 1997; Pierson C. Globalisation and the End of Social Democracy // Australian Journal of Politics and History. 2001. Vol.47. №4. P. 459-474; Swank D. Diminished Democracy? Global Capital, Political Institutions, and Policy Change in Developed Welfare States. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.
43 Hacker J.S., Pierson P. Business Power and Social Policy. P. 283.
44 См., напр.: John P., Cole A. Urban regimes and local governance in Britain and France: Policy adoption and coordination in Leeds and Lille // Urban Affairs Review. 1998. Vol. 33. № 3. P.382-404; Bassett K. Partnerships, Business Elites and Urban Politics: New Forms of Governance in an English City? // Urban Studies. 1996. Vol. 33. № 3. P. 547.
45 Kono C., Palmer D., Friedland R., Zafonte M. Lost in Space: The Geography of Corporate Interlocking Directorates // American Journal of Sociology. 1998. Vol. 103. № 4. P. 872.
46 Neufeld M. Globalisation and the Re-Definition of Democratic Governance. P.7.
47 Cox R. Global Restructuring: Making Sense of the Changing International Political Economy // Political Economy and the Changing Global Order / Ed. By R. Stubbs, G.R. D. Underhill. London: Macmillan, 1994. P.49.
48 Dryzek J.S. Democracy in Capitalist Timer: Ideals, Limits, and Struggles. New York: Oxford University Press, 1996. P. 72.
49 Smith M. Public opinion. Elections, and Representation within a Market Economy. P. 843.
50 Bernhagen P., Brauninger T. Structural Power, Information Asymmetry and Public Policy.
51 Smith M. Op. cit. P. 860.
52 Domhoff G.W. Who rules America now? Englewood Cliffs (N.J.): Prentice-Hall, 1983. P. 76.
53 См.: Domhoff G.W. The powers that be: Processes of ruling-class domination in America. New York: Vintage books, 1979.
54 Подробнее о значении лоббистской деятельности ассоциаций бизнеса см.: Bernhagen P., Brauninger T. Structural Power, Information Asymmetry and Public Policy.
55 См.: Quinn D.P., Shapiro R.Y. “Business Political Power: The Case of Taxation.” // American Political Science Review. 1991. Vol. 85. № 3. P. 867-868.
56 Miliband R. Reply to Poulantzas. P. 259.
57 Hacker J.S., Pierson P. Business Power and Social Policy. P. 282.
58 Bernhagen P., Brauninger T. Structural Power, Information Asymmetry and Public Policy.
59 Bloc F. The Ruling class does not Rule. P. 139.
60 Stone C. It`s More Than the Economy After All: Continuing the Debate About Urban Regimes // Journal of Urban Affairs. 2004. Vol. 26. № 1. P. 4.
61 Smith M. Public opinion. Elections, and Representation within a Market Economy. P. 861.
62 Hacker J.S., Pierson P. Business Power and Social Policy. P. 282.